В Ямщине зима приносит с собой не только холод и мрак, но и невероятную ауру тайны и чар. Полозья из плетеной кошевки резают ледяной снег, в то время как троица выходит на лесную дорогу, дыхание замерзает от бойкого стукотника копыт. Мороз проникает до самых костей, но дух этой таинственной природы неистово гудит внутри каждого, кто смотрит на эту зимнюю панораму изнутри Ямщинских лесов....
Обоз загрузили, пошел на Тюмень. Дидигуров вчера был, спрашивал, когда вернетесь, и вот еще письмо утром доставили, мальчишка из номеров. Велено прямо в руки, как только появитесь.
Тихон Трофимович разорвал голубенький, продолговатый конверт, вытащил напополам согнутый листок бумаги, развернул. Четким, красивым почерком на листке было написано: «Тихон Трофимович! Я в Томске. Хотел бы встретиться. Мещанин Петр Алексеев Петров».
13
Обнялись они, как родные.
— Проходи, проходи, милок, — легонько подталкивал Тихон Трофимович своего гостя и удивлялся: — Какими ветрами тебя занесло? Я уж, грешным делом, думал, и не увидимся больше.
Петр охотно подчинялся хозяину, улыбался своей тихой улыбкой и молчал. С тех пор как они не виделись, он сильно изменился: грубей и резче прорезались черты лица, на висках густо обозначился седой волос. В глазах затаилась давняя боль много повидавшего человека.
— Да-а-а, — приглядевшись, протянул Тихон Трофимович, — пообтесало тебя, парень.
— По всякому, Тихон Трофимыч, — улыбнулся Петр, — но больше, как ты говоришь, — не сладко намазано…
Они замолчали, дожидаясь, когда Феклуша подаст на стол, а после, оставшись наедине, чокнулись хрустальными рюмками и одновременно, в один голос, сказали:
— За встречу!
Рассмеялись и выпили.
Было уже далеко за полночь, когда Петр закончил свой долгий рассказ.
— Давай, Петр Алексеич, за того мужичка выпьем, чтоб ему весело жилось…
— Дай Бог ему долгих лет, — отозвался Петр и передернул плечами, как от озноба, будто вновь оказался на пустынной дороге, припорошенной снегом и исчерченной черными следами тележных колес…
…Тогда он решил, обрываясь в полное отчаяние, что это — конец.
— Э-э, барин, не балуй, возьмет да стрельнет! Ну-ка брось, я кому сказал!
Петр машинально опустил револьвер и оглянулся.
