В Ямщине зима приносит с собой не только холод и мрак, но и невероятную ауру тайны и чар. Полозья из плетеной кошевки резают ледяной снег, в то время как троица выходит на лесную дорогу, дыхание замерзает от бойкого стукотника копыт. Мороз проникает до самых костей, но дух этой таинственной природы неистово гудит внутри каждого, кто смотрит на эту зимнюю панораму изнутри Ямщинских лесов....
Он вишь, чо выкинул! Прута доброго на вас нету!
Тихон Трофимыч не перечил и не оправдывался, сердито поглядывал на Ваську. А тот утирался снегом и стряхивал с ладоней талые ошметья бурого цвета.
— Вот девка-то, а?! — раздался чей-то мужской голос. — С такой на медведя ходить можно! Вот отчаюга!
— Слава Богу, хоть обошлось, — вздохнула какая-то баба.
И впрямь обошлось. Игренька даже не покалечился. Освобожденный от сбруи, он вздрагивал, переступая ногами, бока его ходили ходуном.
— Коня, коня поводите, запалится, — скомандовала напоследок Устинья Климовна и уселась в сани рядом с Феклушей.
Толкнула Митеньку бадожком в спину — поехали!
Народ стал расходиться. Ярмарка еще не кончилась, она лишь в самый разгар вступала, и много чего интересного можно было увидеть.
Васька, прихрамывая, несмело подошел к Дюжеву. Тот глянул на его морду, раскатанную, как красный блин, хотел отругать, но передумал. Махнул рукой — сгинь, чтобы глаза не видели. Васька послушно подался к Игреньке.
Роман топтался на месте, с тревогой поглядывал вслед зулинской тройке."
"— Да ты не боись, — успокаивал его Дюжев. — Устинья — лекарка знатная, враз ногу выправит, — виновато крякнул и позвал Романа в кабак: — Пойдем, брат, погреемся, зябко стало.
…Тихо-тихо брела по Огневой Заимке зулинская тройка. Кони за долгий день приморились, шли неторопким шагом, а Митенька их не подгонял, придерживал в руках слабо натянутые вожжи, оглядывался на Феклушу и жалел, что дорога до дюжевского дома уж очень короткая.
Устинья Климовна дело свое спроворила быстро. Распарила Феклуше ушибленную ногу в горячей воде, приложила травок, прочитала сухим шепотом молитву и велела Митеньке доставить девку до места.
— Да не вздумай гнать! — вдогонку ему наказывала Устинья Климовна.
А Митенька и не думал. Будь его воля — он бы до дюжевского дома две недели Феклушу вез. Но — короток путь. У высоких ворот тройка встала. Выбежала Степановна, узнала, в чем дело, запричитала, как на похоронах.
Митенька поднял Феклушу на руки и понес, а она закрыла глаза от пугающей близости. Большущие, выгнутые ресницы вздрагивали. На высоком крыльце Митенька споткнулся, Феклуша распахнула глаза, и он вздрогнул — столько в них было ласки и благодарности, что хватило бы не только на одного человека, на Митеньку, но и на весь белый свет.
20
А в Шадре, не затихая, кипела ярмарка.
