В Ямщине зима приносит с собой не только холод и мрак, но и невероятную ауру тайны и чар. Полозья из плетеной кошевки резают ледяной снег, в то время как троица выходит на лесную дорогу, дыхание замерзает от бойкого стукотника копыт. Мороз проникает до самых костей, но дух этой таинственной природы неистово гудит внутри каждого, кто смотрит на эту зимнюю панораму изнутри Ямщинских лесов....
После полудня проголодавшийся народ тянулся в кабак, чтобы погреть нутро. Двери — хлоп да хлоп. Морозные клубки катались по полу. Четверо половых носились, сломя голову, а все равно не успевали. Но Тихону Трофимовичу, как почетному гостю, стол накрыли мигом, а на край стола поставили пыхающий жаром самовар. Вина не принесли, потому как знали: при деле Дюжев капли в рот не берет. Роман оглядел богатую снедь, подивился на блескучий ведерный самовар, засомневался:
— Не осилим, Тихон Трофимыч.
— А ничо, — отмахнулся Дюжев.
Под чаек трезво и неторопко сладилась у них беседа. Роман, заново переживая увиденное, рассказал о чудном и теплом свете, какой явился им на бугре с Феклушей, когда остались они в Огневой Заимке, ссаженные неласковым ямщиком. А еще рассказал о горбатой старушке, которая приводила его на бугор, где видел он церковь, сотканную из того же неведомого света.
— И понять не могу, — дивился Роман, — то ли сон мне снится, то ли наяву было.
Дюжев слушал, не перебивая ни единым словом, только запаленно вздыхивал, как загнанный конь, да раздирал густую бороду крепкими короткими пальцами. А выслушав до конца, сказал:
— Сон ли не сон, а знак это, братец. Знак. Чуешь, к чему он?
— Да я уж думал. Разве к тому, что церквы, раньше ставил?
— Мастер, что ли?
— Да походил с артелью, с батюшкой.
— Вот оно и ладно, — успокоенно проговорил Дюжев. — Все к одному.
— О чем ты?
— Все о том же.
С ярмарки они возвращались вдвоем, уже под вечер. Молчали и слушали стылый скрип полозьев да легкий перестук конских копыт об утоптанную за последние дни дорогу. Зимние сумерки выстилали на полях голубые тени, в логах тени сгущались, становились похожими на темные озера. На густом темно-синем небе проклюнулась первая звезда, дорога меж тем поднималась на взгорок перед Огневой Заимкой, и чудилось, что кони, вскидывая головами, погонисто уходят в небо.
И вдруг встали как вкопанные. Тихон Трофимович дернул вожжами, понужая их, но кони — ни с места. Он выпростался из шубы, вылез из саней. Навстречу ему семенила по дороге горбатая старушонка. Она невесомо опиралась на старый бадожок, и шаг ее был легкий, неслышный.
— Ты откуда взялась, болезная? — удивился Тихон Трофимович.
Старушка подошла совсем близко, тихо молвила:
— Ступай за мной, и ты, сердешный, — позвала Романа, — тоже ступай.
