В темном подъезде холодная смерть непостижимым образом раскрывает тайны семейного клана. Нелепое умирание настолько поражает, что зритель невольно задерживается, словно притягиваемый нечистой силой страха и предательства. В этом месте смерть лишь начало загадочной истории, таящей в каждом жесте и каждом краю этой ужасной дымы.
Навстречу им сосредоточенно прошагал бомж: в одной руке лыжная палка, в другой – три авоськи: в первой звенели бутылки, во второй помещались расплющенные алюминиевые банки, а в третьей иные бутылки, пластиковые.
– А что с Коноваловой? – спросила Надя. Она вдруг заметила, что они уже довольно долго идут с Димой нога в ногу, и это отчего-то порадовало ее.
– Тоже загадочный случай, правда?
– Правда-то – правда, но при чем здесь наши матери?
– Понятия не имею.
– Может, Евгения Станиславовна и моя мама увидели тогда, в день самоубийства Коноваловой, что-то? Что-то, чему значения не придали? Что-то, о чем твоя мама даже в дневнике не написала?
– Не знаю, Надечка. Мало информации. Надо завтра идти в прокуратуру. Искать это дело двадцатилетней давности. Ведь уголовное дело о самоубийстве Коноваловой наверняка заводили! Значит, оно до сих пор в архиве лежит…
– Или – уже не лежит…
– Может, уже не лежит, – легко согласился Дима. – Если до архива прокуратуры так же просто добраться, как до архива Технического университета. А если папки с делом Коноваловой вдруг нет – это для нас тоже результат. Значит, мы опять-таки на след вышли… Тогда будем искать следователя, который вел тогда дело, оперов, экспертов… Отыщем подружек Коноваловой. Лину эту, других… Где-нибудь что-то да выплывет…
Они пересекли широкую улицу Марата у Музея Арктики и Антарктики.
– Вот этим маршрутом я каждый день таскался из школы, – вдруг переменил тему Дима. – Ранец, пионерский галстук, куртка нараспашку…
– Странно, а я тебя в Ленинграде совсем не помню, – вздохнула Надя.
– Конечно, не помнишь. Я тебя и знать не хотел, малявку эдакую.
– Но ты бывал у моей мамы на днях рождения. Значит, я тебя видела…
– Правильно. Но я единственно потому у вас на Васильевском бывал, что у вас тогда телефон был, а у нас в коммуналке – нет. Я закрывался от всех (и от тебя тоже) в другой комнате и названивал друзьям и подругам.
– Подругам? Да тебе всего двенадцать было, когда вы в Москву переехали!
– Правильно. Но у меня и в двенадцать все равно уже были подруги.
Может, Надя, шагавшая рядом с его плечом, или полузабытые места детства, или эйфория от выпивки и сытного обеда были тому причиной, – но Дима ощутил чувство, посещавшее его чрезвычайно редко. Он вдруг стал видеть и ощущать окружавшие его вещи и предметы необыкновенно остро и чуть странно. Вот этот отсвет фонаря на скате крыши – это блик, звезда или ангел?..
