В темном подъезде холодная смерть непостижимым образом раскрывает тайны семейного клана. Нелепое умирание настолько поражает, что зритель невольно задерживается, словно притягиваемый нечистой силой страха и предательства. В этом месте смерть лишь начало загадочной истории, таящей в каждом жесте и каждом краю этой ужасной дымы....
Поэтому понимала: рассказ Димы не противоречит дневникам. Не противоречит, но и только. Дневники были единственной уликой. Косвенной уликой. И трактовать записи тети Жени можно как угодно… В том числе так, как это сделал сейчас Дима. А можно и как-нибудь по-другому.
– Ну а что было дальше? – осторожно спросила Надя.
– А потом – тогда, четверть века назад, – произошло следующее… Моя мама вместе с твоей раскололи друзей. И выведали у них, что на самом деле случилось. Ну, и говорят троим парням: Шепилова надо отправить в больницу.
– Ты можешь себе представить, – перебила Надя, – чтобы твоя мать взяла взятку?
– Нет, – помотал головой Дима.
– Я тоже.
Они миновали Кольцевую автодорогу, мимо поста ГАИ въехали в Москву. Парочка гаишников кинула на машину цепкий взгляд – но не остановила.
– Ну, значит, было иначе, – продолжил Дима. – Котов просто упросил тогда врачей, чтобы драке не дали хода. Упросил – и мою маму, и твою, и главного врача поликлиники Ставинкова. Возможно, он надарил им цветов, конфет… И, чтобы не портить парню жизнь, врачи соглашаются оставить дело без внимания.
Дима остановился на очередном светофоре. Глянул на Надю. Она перехватила его взгляд – он был одновременно и суровым, и беззащитным.
– Чего уж такого особенного они знали? – осторожно, стараясь не обидеть Диму, спросила Надя. – Что два парня подрались в студенческой общаге двадцать пять лет назад? Это не компромат.
Дима свернул с оживленного проспекта налево, и теперь они ехали по улочке – тихой, многоэтажной и безликой, как все улочки на окраинах Москвы. Зажглись фонари, и в стандартных окнах стандартных домов с каждой минутой становилось все больше огней.
