В дни последних дней Влада, солнце словно жестоко отмечало его присутствие, ярко светило. За спиной тишину разрывала лишь мелкая техническая чистота ворот колонии №8. Выстроились нагло девять машин — и поперек дороги, и на аккуратных тротуарах. Это было знакомое, но теперь еще более отчужденное зрелище: люди приехали за своим днем....
Нет, дело не в красивом интерьере, не в том, что полон стол и постоянно звучит звонкий детский смех. Здесь было на душе тихо и тепло. Здесь. С этими людьми, безостановочно подкалывающих друг друга, смеющихся над друг другом и собой. Делая это так по доброму и с поддержкой. Это тоже чувствовалось. Здесь была семья. Большая и очень любящая.
— Что я пропустила? — к столу вернулась Эвелина.
— Они грозятся отрезать мне руку и пугают мне Полинку, — фыркнул Влад. — Заступишься?
— За кого именно? Кто проигрывает? — деловито уточнила Эвелина, подмигнув мне и наполняя свой бокал шампанским.
— Я сгораю от стыда, я занята, отстаньте от меня."
"— Ты постоянно это делаешь, на минутку прервись и скажи, почему дабл трабл такие подозрительно довольные? Кто умер?
— Моя надежда, что мы не опозоримся. — Грустно ответила тетя Люда.
— А, ну это ожидаемо. — Эвелина вперила в меня взгляд. — Когда мы породнимся?
— Влад обещал летом. — Прыснула я. Почувствовав судорогу в пальцах.
— О, отлично. Мам, все нормально, она своя, не переживай так.
— Полина, мне правда за них иногда стыдно. Хотя нет, почти всегда. — Сказано так искренно и с таким непередаваемым отчаянием.
Новый громовой раскат хохота.
— Все в порядке, — улыбнулась я.
Понимая, уже твердо понимая, что нет. Ничего не в порядке. Я сюда не войду никогда. Просто из уважения.
Даже если у меня все получится, даже если все случится так, как задумано и Ерохин купится, а Влад не узнает ни о чем… я не смогу. Я расскажу ему завтра.
Пальцы заледенели, в горле начало драть. Я не сразу взяла бокал, слегка ошибившись мимо ножки. На долю мига.
Он заметил. Протянул руку и положил мне на плечи, приобняв и придвигая к себе. И делая только хуже.
Я смеялась, отвечала девчонкам, улыбалась, а мне хотелось чтобы он отодвинулся. Чтобы не прикасался вот так. Не пачкался. Я не хочу, чтобы он пачкался.
Я улыбалась, я врала отлично, они все верили, даже он — покровительственный нажим пальцев на моем плече ослаб.
Не имею никакого права скрыть. Глядя на них, на него с ними я твердо знала одно — свыше мне уже выписан приговор, и завтра я в нем распишусь. А это наказание. Видеть, как могло бы быть и как никогда не будет. Наказание перед казнью и я не знаю, что тяжелее. Хотя нет, знаю. Я никогда не смогу смотреть ему в глаза.
Владу позвонили.
