Дэн проснулся рано утром, в голове витали стихотворения Бродского — именно с четвертой строчки: "пули, разучившиеся петь". Он не знал, где нашел эти строки, но их словно подсказала его страх перед бойцами на рассвете. Весь день он цеплялся за жизнь, надеясь просто выжить в этом мире вечного и жестокого сражения....
Они с Арсением ей безоговорочно поверили и пошли искать открытые двери. Любые. Их интересовало все. А Изабелла заворожённо смотрела как по мощенным булыжником улицам в огромной толпе людей несли украшенный цветами гроб. Дэн мельком увидел дам в длинных платьях и больших круглых шляпах, и мужчин, несущих свои головные уборы в руках.
Двери не открывались. Ни одна. Арсений со своего ряда тоже вернулся ни с чем. И Дэн обреченно развел руками, когда вдруг где-то в самом верхнем углу вдруг забрезжил слабый свет. Они бегом бросились туда, Дэн просто схватил Изабеллу за руку.
- О, Боже! Где это мы? - Арсений едва успел прижаться к стене здания и заслонить собой Изабеллу.
Осмотреться, стоя с краю многолюдного потока людей, заполнивших улицу было трудно. И проталкиваться куда-то сквозь это людское море в их невидимом виде не стоило, а в видимом в их странных современных одеждах опасно.
Наконец, толпа прошла и с ними поравнялась шестерка лошадей, одетая в белоснежные длинные попоны, везущая белый башенкой катафалк.
- Я знаю кто это, - воспользовавшись тем, что рядом с ними сейчас никого не было, сказала Изабелла, - Это Чехов.
- Где? - не понял Дэн.
- В катафалке, - уточнила Изабелла.
- Июль 1904 года, Москва, - сказал Арсений.
А Дэну Лулу в это время объясняла, чем отличается Карачаевская порода лошадей от Кабардинской и что на самом деле это одна и та же порода.
- Что-то прохладно как-то для июля, - сказал он, поежившись в своей больничной форме с короткими рукавами.
- Нам надо или идти рядом с лошадьми или валить отсюда, - сказал Арсений, глядя на многотысячную толпу, видневшуюся за каретами.
