Она сидела в чарах иллюзии, созданной для нее, ощущая скованность в этом мире из плоти и крови. Прозрачная и невесома, она могла проникнуть в любую вещь — от груши до величавого здания, но ее радость ограничивалась формой этого предмета. Вокруг нее простирался бесконечный дворец, разбитый на четыре части, каждая из которых была посвящена одному из четырех божеств....
Мягкая уютная ткань приглушенных цветов мяты и шалфея понравилась ей больше остальных, и платье тут же было названо «лекарственным». Второе было более нарядным, вечерним, изумрудным, но каким-то плюшевым. И даже на примерках она чувствовала себя в нём как Скарлетт О’Хара в платье из бархатной портьеры. Его Ева окрестила «занавеска».
В «лекарственном» платье ей пришлось перетерпеть одну из самых неприятных за день встреч – встречу с родителями Анны Гард. Альберт Борисович честно её об этом заранее предупредил и обещал сделать всё возможное, чтобы формальности (вот так называли они встречу дочери с родителями) были улажены как можно быстрее и безболезненнее.
— Надо было выбирать валериану с пустырником, — пошутил Арсений, имея в виду лекарственность платья, стоя рядом с Евой в гостиной, встречая прибывших гостей и нервничая при этом даже больше неё.
— Ты-то чего дёргаешься? – спросила его Ева, удивляясь своему невозмутимому спокойствию.
— Не знаю, — пожал плечами парень. — Дед тот ещё ничего, хотя между нами, просто тряпка-тряпкой, а вот бабка с детства нагоняет на меня какую-то жуть. Не могу сказать, что я её боюсь, но как бы опасаюсь.
Он отбивал по полу нервный ритм одной ногой, и Ева, покосившись на эту чечётку, тихо спросила:
— Ты может, просто в туалет хочешь? Сбегай, пока не поздно. Дальше может быть ещё хуже.
Он глянул на неё недобро, но промолчал, и отбивать свою нервную дробь не прекратил.
Ей объяснили, как надо стоять и как поклониться и что сказать, чтобы всё это понравилось бабушке, но Еве было всё равно, а её тело всё это знало и так, и не собиралось делать."
"— Елизавета Витольдовна, — отец Арсения был безупречно вежлив и обходителен, — Алексей Сигизмундович!
— Ну, мы же не будем делать вид, что эта самозванка моя дочь, — смерила её презрительным взглядом женщина, которую язык не повернулся бы назвать бабушкой. В строгом костюме, жёсткая как накрахмаленный воротник, она подошла так близко, что Ева чувствовала горечь её пряных духов, и различала едва слышный свист, который издавали её раздувающиеся тонкие ноздри.
