В теплых и необъятных объятиях Элли ощущает себя как новичок в своем собственном теле. С каждым рывком все более интенсивно, она погружается в горячую бездну, где тело взрывается от незнакомых чувств и страстных движений. Элли ощущает себя маленьким жалким существом, терпящим нечто большее, чем он мог предположить....
Потерялась в своем горе, забыв о том, что у нее есть ребенок и ему нужна мать. А еще ему нужно есть, спать, одеваться во что-то, ходить в школу.
Я очень быстро повзрослела и поняла, что моя дорога из желтого кирпича, про которую когда-то читала мама, свернула не в ту сторону.
В доме стали появляться случайные люди, маму бросало от полного равнодушия в виноватые слезы и поцелуи…
И неизвестно, что было хуже для меня.
До десяти лет спасала баба Шура."
"Формально она мне была никто. Так, соседка по дачному дому. Но реально… Она мне маму заменила.
Опеке было глубоко наплевать тогда на меня, хотя мама на учете стояла, само собой.
И, в принципе, не могу сказать, что у меня не было детства. Было. И даже в какой-то степени счастливое. С морем, солнцем, бесконечными проделками, игрой с такими же мелкими, как и я, пацанами.
Почему-то только с мальчишками водилась, подружек не было.
Короче говоря, счастливая я была. Худая. Черная от загара, в поношенных шортах и драных футболках, с вечно сбитыми коленями и ссадинами по всему телу.
А потом умерла баба Шура.
Неожиданно и быстро.
И про меня вспомнила опека.
Мать, которую я тогда не видела уже год, окончательно потеряла человеческий облик, и ее лишили родительских прав. По-моему, она этого так и не поняла, потому что к тому времени уже плотно сидела на крокодиле, а это – путь в никуда, все знают.
Я до сих пор жалею, что увидела ее такой. Хотя… Я умею защищаться.
Нет, моя мама – она другая. Она заботилась обо мне, пела песни про Элли и Тотошку…
Моя мама умерла. Тогда. Вместе о отцом. Разбилась на горном серпантине.
А это… Это не она.
Я помню, как я развернулась и вышла из квартиры. Вернулась на старую дачу бабы Шуры, да так там и просидела, пока тетки из опеки не нашли.
В детдом я попала в десять лет.
И сразу прочувствовала на своей , вполне себе дубленой, шкуре, что такое – казенный дом.
Детдом был вполне современным, считался неплохим, ненормальных и слишком агрессивных там не было. Спонсорская помощь поступала регулярно, и нам даже кое-что перепадало.
Понятное дело, что десятилетних детей никто не усыновляет, потому я просто затаилась, как звереныш, и ждала, когда смогу выйти оттуда.
