Эмблема с секретом, как загадочный знак на борту «Антиволны», привлекает внимание к тайне, который скрывает шифрованный код внутри него. Корабль в Баренцевом море кажется спокойным, но неустанный ветер и непредсказуемые волны лишь подчеркивают его силу и надежность.
– Кроме Глюка и Дебюсси – ни одного приличного композитора.
– То ли дело вы, немцы! – усмехнулся Алекс.
– А что? Немцы – великая нация! – сказал я. – Брамс, Бетховен, Вагнер…
– Шнитке, – сказал Алекс.
Я посмотрел на него. Шнитке – потомок поволжских немцев, но в общем-то российский композитор. Русский. И это общеизвестно. Я понял намек и промолчал. Алекс тоже не стал продолжать тему. Через какое-то время он выключил радио и прибавил скорость.
На Массачусетс-авеню выстроилась пробка. Пропускали длинную процессию, состоящую из девушек, одетых в короткие сине-красно-белые юбки.
– Да, кроме вина и кухни еще есть французские женщины! – вспомнил я. – Посмотри, у них даже трусики в сине-красно-белую полоску!
– Они тут всю неделю ходят, – сказал Алекс, поглядывая на часы. – В трусиках и без трусиков. Вчера на Шестой улице был Большой карнавал бикини. Позавчера – «Мулен Руж» в парке «Гарфилд»…
– А я все это время просидел у вас под замком!
– Да, это возмутительно, – согласился Алекс.
Минут через десять процессия прошла. Алекс полез в бардачок, достал оттуда «мигалку», поставил на крышу. Включил сирену. Пофафакал сигналом для самых непонятливых. Машины впереди стали послушно сползать на правую полосу, и вскоре перед нами образовался свободный ряд.
Алекс утопил педаль газа и, подмигнув, сказал мне:
– Ну что, Зигги, какой немец не любит быстрой езды?
Я опять понял намек и опять промолчал. Не время и не место сейчас состязаться в остроумии: в машине тоже могут быть «жучки».
Мы неслись со скоростью сто двадцать миль в час и успели вовремя. Алекс заехал прямо на летное поле и остановился в ста метрах от огромного горбатого «Боинга-747» на который уже шла посадка. Мы вышли из машины.
– В Ницце мы хорошо провели время, – сказал Алекс.
Невидимая стена отчуждения между нами исчезла. Он вновь превратился в замечательного простецкого парня, моего курортного приятеля.
– Очень хорошо, – уточнил я.
– Там не было забот.
– И вранья.
– Нет, вранье было, но в малых дозах.
– Можно сказать, в микроскопических.
– Зато там была дружба.
– И любовь.
– Может быть, видимость любви?
– Пожалуй, так будет точнее. Но не хотелось бы подвергать уточнениям и дружбу.
– Согласен. Это совершенно излишне.
