В гуще рутинных повседневностей кухни один случай превращается в трагедию. Упасть может даже обычный крючок, но вот что происходит дальше — это история о тщетной эмиграции и томительном ожидании вдали от родного места. Внутри закрученная напряженность дыханий переплетается с холодом незримого прошлого, создавая атмосферу загадочности и предательства....
— Она — мне! Рассказывает про Золотоношу! Приехала из Азии в тулупе и рассказывает — мне! — где есть Золотоноша!
Он выбежал из-за стола, схватил меня за плечи обеими руками и встряхнул так, что кусок яблока, откушенный мною, вылетел на стол.
— Киндэлэ манц![7] Я вот этими вот ногами, и часто — без ботинок, семнадцать лет бегал по всем дорожкам Золотоноши! А ты мне рассказываешь!
Он забегал по комнате в каком-то странном возбуждении.
— Ай-яй-яй! — восклицал он. — Ай-яй-яй, какая встреча! — Хотя, на мой взгляд, ничего такого уж сверхъестественного в нашей встрече не было.
Я замялась. Фамилия моего деда настолько знаменито-русская, что обычно я избегаю хвастаться ею.
— Жуковский, — наконец призналась я.
Гриша хлопнул себя по лысине.
— Ты внучка дяди Сэндера?! — закричал он и, оборачиваясь к Царице Савской: — Она внучка дяди Сэндера!
Я растерянно переводила взгляд с возбужденного Гриши на Царицу Савскую, которая сидела с выражением на лице жадного зрительского внимания в кульминационном моменте пьесы.
— Ха! Жуковские!.. — кричал Гриша, торжествуя. — Она мне рассказывает про Жуковских! Да мы жили калитка в калитку — знаешь, сколько лет? Молчи! Больше, чем ты на свете живешь… У них фамилия такая, потому что все они были черными, как цыгане, все, кроме Фриды… Жуковские! У них цыганка в роду была, настоящая, кочевая. — Он махнул на меня рукой: — Эта, наверное, даже и не знает…
— Почему — не знаю! — оскорбилась я.
— Точно. Я ее старухой знал. У них после этой цыганки все женщины в роду получались красавицы… — При этом Гриша простер ладонь в мою сторону, словно демонстрируя меня как экземпляр женщины из рода Жуковских.
Я перестала жевать и, выпрямившись на стуле, расправила плечи. Царица Савская усмехнулась.
— Трех дочерей Сэндера знали все. Их даже в Полтаве знали! — Он остановился. — Ты чья? Асина? Фридкина?
— Я — Ритина.
— Рита поменьше была. Ей, когда война началась, сколько исполнилось?
— Маме? Пятнадцать.
— Я и помню ее похуже. Я ведь перед войной в Харьков уехал, в институт поступать. А почему? Потому что Фрида выбрала не меня, а Сашку Безрукова… Боже мой, я был влюблен в нее, как цуцик! В жизни больше я не встречал таких зеленущих глаз.
