В гуще рутинных повседневностей кухни один случай превращается в трагедию. Упасть может даже обычный крючок, но вот что происходит дальше — это история о тщетной эмиграции и томительном ожидании вдали от родного места. Внутри закрученная напряженность дыханий переплетается с холодом незримого прошлого, создавая атмосферу загадочности и предательства....
И когда поезд уже подходил к Мукдену, уже сбавил пары, а я в этот момент покупал с лотка лепешки шао-бин… японец и говорит Джан Цзо-Линю: видишь, ничего не случилось, ты целехонек… а я пойду в свое купе, там у меня остались фуражка и шашка. Выскочил из поезда и… взрыв потряс весь город! И я все это видел… лепешки выронил… Помню, лежат лепешки в пыли, а я плачу, собираю их, и боюсь, что родители заругают.
— Какой это год? — спросила я.
— Двадцать седьмой… А вскоре мы переехали в Харбин, меня записали в Первое коммерческое училище.
— Русские офицеры?
— Напрасно иронизируете, это все были высокообразованные люди. Русские мальчики учили закон Божий. Евреи изучали Ветхий Завет, иврит… Вообще, очень активная была еврейская жизнь… Знаете, много было кантонистов, они с волной беженцев прибыли из Сибири. Люди бывалые, грубые, с зычными голосами. Помню, на Симхас-Тойре — это когда Тойру должны обносить вокруг «бима́» — свиток поручили нести одному старому кантонисту — большая честь, между прочим.
— Я смотрю, вы наш человек, Яков Моисеевич. А я-то боялась, что Витя смутил ЦЕНТР своей несдержанностью.
— Ваш Витя — сморчок и тля противу нашей крепости! — сказал он высокомерно.
Я поднялась из-за стола и поцеловала его в румяный мешочек щеки.
— Мне пора, Яков Моисеевич. Спасибо за штрудл, за булочки… Я нисколько не жалею, что встретилась с вами, хотя, по логике событий, мы ведь сейчас расстаемся навеки с вашими китайскими гульденами?
— Не говорите так! — взволнованно воскликнул старик. — Мы все взвесим, Морис изучит проект и смету.
— К чертям вашего Мориса.
