В гуще рутинных повседневностей кухни один случай превращается в трагедию. Упасть может даже обычный крючок, но вот что происходит дальше — это история о тщетной эмиграции и томительном ожидании вдали от родного места. Внутри закрученная напряженность дыханий переплетается с холодом незримого прошлого, создавая атмосферу загадочности и предательства....
В узбекских семьях принято почтительное отношение к старшим, а наш герой то и дело говорит дедушке: «Ты что, дед, спятил?!»
В эту минуту в комнату вошел Маратик — босой, в спортивных трусах «Адидас». Не здороваясь, развинченной походкой отдыхающего спортсмена он подошел к платяному шкафу и, распахнув дверцы, молча поигрывая молодыми мускулистыми ногами, стал громко стучать вешалками.
— Чистую рубашку я найду в доме, — проговорил он со сдержанной яростью, не обременяя фразы вопросительной интонацией."
"— Рубашки все в грязном белье, Маратик… — заискивающим тоном ответила мать, — надень спортивную майку.
Он развернулся, несколько секунд с холодным интересом изучал нас трех, стопку листов на журнальном столике. У него было лицо молодого хана Кончака — по складу скорее казахское, чем узбекское, — красивое, но отмеченное лишь одним выражением: всеобъемлющего презрительного высокомерия.
— Ты, мать, что — совсем сбондила со своими сценариями? — наконец спросил он негромко.
— Анжела, помните, — оживленно встряла Фаня Моисеевна, — когда Маратик был маленьким, он показывал пальчиком на мои глаза и говорил: «Газки синьки, зеленьки», что означало «глазки синенькие, зелененькие»…
Маратик с жалостливой гримаской уставился на старуху, все еще держащую палец где-то у переносицы, и, собрав губы трубочкой, проговорил пискляво:
— Фанька! Молци!
Прикрыв глаза, она засмеялась коротким одышливым смешком.
Анжела ушла искать по комнатам рубашку для Маратика, а мы с Фаней Моисеевной сидели и молчали.
Наконец она спросила:
— Вы какого года рождения?
— Какая разница? — раздраженно спросила я. — Понимаю, о чем вы. Да, я родилась в послесталинское время.
— Вот видите, — усмехнулась она, — а я родилась гораздо, гораздо раньше…
— А Торквемада еще раньше, — грубо сказала я.
Она отмахнулась, закуривая:
— Ай, бросьте, при чем здесь Торквемада…
— Послушайте, — сказала я хмуро, — у меня появились тяжкие опасения, что главную роль в фильме наша козочка захочет подарить своему хамёнку.
— Чш-ш-ш! — Фаня Моисеевна приложила к губам палец с перстнем и, скосив глаза на дверь, проговорила тихо и внятно: — Он, конечно, сукин сын… Но, между прочим, студент режиссерского факультета театрального института и очень способный мальчик.
— Хоть гений! Он абсолютно антипатичен. Вся эта довольно банальная история, — я щелкнула по папке, — держится на обаянии главного героя.
Фаня Моисеевна вздохнула и достала из пачки очередную ментоловую сигарету.
