В гуще рутинных повседневностей кухни один случай превращается в трагедию. Упасть может даже обычный крючок, но вот что происходит дальше — это история о тщетной эмиграции и томительном ожидании вдали от родного места. Внутри закрученная напряженность дыханий переплетается с холодом незримого прошлого, создавая атмосферу загадочности и предательства....
Я слышала, как шуршит язык в его пересохшем рту. К тому же он, как и большинство его товарищей, почти не говорил по-русски.
Сидя сбоку от пианино, я строго смотрела мимо студента в окно, постукивая карандашиком по откинутой крышке инструмента.
— Что я вам задавала на дом?
Стоя на почтительном расстоянии от меня и полукланяясь, он отвечал робко:
— Шуман. Сифилисска песен…
Карандашик зависал в моих пальцах.
— Что-что?! — грозно вскрикивала я. — Как-как?!
От страха под мышками у него расплывались темные пятна.
— Доставайте ноты!
Он суетливо доставал из холщовой, неуловимо пастушеской сумы ноты «Сицилийской песенки».
— Читайте!"
"Сощурив глаза от напряжения и помогая себе, как указкой, подрагивающим пальцем, он старательно прочитывал: «Си-си-лисска пессн…»
Особенно ярко — слово в слово — запомнила я один из таких уроков, может быть, потому, что впервые искра сострадания затеплилась в моей подслеповатой душе.
Накануне мы разучивали «Серенаду» Шуберта. Разумеется, перед тем как приступить к разучиванию самой пьесы я подробно и внятно, простым, что называется, адаптированным языком объяснила, что это за жанр, когда и где зародился, как развивался…
— Итак, повторяем прошлый урок, — начала я как обычно сурово.
Он сидел на стуле, держа на коленях смуглые небольшие кисти рук, и тупо глядел в блошиную россыпь нот перед собой.
— Так что это — серенада?
— Ашул-ля, — наконец выдавил он.
— Правильно, песня, — милостиво кивнула я. — На каком инструменте обычно аккомпанирует себе певец, исполняющий серенаду?
Он молчал, напряженно припоминая, а может быть, просто вспоминая смысл того или другого русского слова.
— Ну… — подбодрила я и жестом подсказала: левой рукой как бы взялась за гриф, кистью правой изобразив потренькивание на струнах. Не повернув головы, он скосил на меня глаз и испуганно пробормотал:
— Рубаб-гиджак, дрын-дрын…
— М-м… правильно, на гитаре… Э-э… серенада, как вы знаете — ночная песнь, исполняется под балконом… Чьим?
Он молчал, потупившись.
— Ну? Чьим?.. — Я теряла терпение. — Для кого, черт возьми, поется серенада?
— Там эта… девчонкя живет, — помявшись, выговорил он.
— Ну-у, да, в общем… что-то вроде этого. Прекрасная дама. Так, хорошо, начинайте играть…
Его потные пальцы тыкались в клавиши, тяжело выстукивая деревянные звуки.
— А нельзя ли больше чувства? — попросила я.
