В гуще рутинных повседневностей кухни один случай превращается в трагедию. Упасть может даже обычный крючок, но вот что происходит дальше — это история о тщетной эмиграции и томительном ожидании вдали от родного места. Внутри закрученная напряженность дыханий переплетается с холодом незримого прошлого, создавая атмосферу загадочности и предательства....
— Тебя могут оставить в институте на всю жизнь, — убеждала она, — еще каких-нибудь двадцать-тридцать лет, и ты получишь «доцента», а у доцентов знаешь какая пенсия!
Беспредельное отчаяние перед вечной жизнью в стенах Института культуры дребезжало в моем позвоночном столбе. Я пыталась себя смирить, приготовить к этой вечной жизни.
Ничего, говорила я себе, по крайней мере они меня боятся, а значит, уважают. Не могут не уважать.
Дошло до того, что перед каждым уроком — особенно перед уроком с тем студентом, в розовой атласной рубахе, темная тоска вползала в самые глубины моих внутренностей, липким холодным студнем схватывая желудок.
Я бегала в туалет.
Так, однажды, выйдя из дамского туалета, я заметила своего ученика, который на мгновение раньше вышел из мужского. Он со своим русским товарищем шел впереди меня по коридору в сторону аудитории, где через минуту должен был начаться наш урок. И тут я услышала, как с непередаваемой тоской он сказал приятелю:"
"— Урок иду… Умирайт хочу… Мой «джаляб» такой злой! У мне от страх перед каждый занятий — дрисня…
Помнится, прислонившись к стене коридора, я истерически расхохоталась: меня поразило то, как одинаково наши кишки отмечали очередной урок.
Потом я поняла, что до конца своих дней обречена истязать этих несчастных ребят, и без того потерявших всякое ощущение разумности мирового порядка.
Бесконечный ряд юных рубаистов представился мне.
С абсолютной ясностью я ощутила, что жизнь моя, в сущности, кончена.
Отшатнувшись от стены, выкрашенной серой масляной краской, я побрела к выходу во внутренний двор, огороженный невысоким забором-сеткой; там, за сеткой, экскаваторы вырыли обморочной глубины котлован под второе здание — Институт культуры расширялся.
Подойдя к сетке, я глянула в гиблую пасть земли и подумала: если как следует разбежаться и, перепрыгнув забор, нырнуть головой вниз, то об этот сухой крошащийся грунт можно вышибить наконец из себя эту, необъяснимой силы, глинистую тоску.
Мне было двадцать два года.
