В тою минуту ты находишься в поезде, широко расставив ноги и опираясь на крохотный умывальник из нержавеющей стали — все еще пытаешься найти логичную связь между твоими мучениями в вагонном туалете и всем этим кошмаром в полумраке больничного коридора. Стоящий рядом врач смотрит на тебя с усталой непроницаемостью, его руки двигаются быстро по твоему телу — а здесь, за тысячи миль отсюда, маленькая жизнь дрожит в ожидании решения врача....
– Но тебе надо было подождать, Эмма. Пока я скажу «да». И это… это еще не всё. Я вот что хочу сказать… Мы не так давно знакомы, но я думала, что мы стали хорошими друзьями. Близкими. А потом я слышу от чужих людей, что твоя мама умерла, когда ты была во Франции. Знаю, ты говорила, что не хочешь обсуждать это, но то, что ты вообще об этом не упомянула, выглядит, согласись, немного странно. Ведь это… это довольно серьезная вещь. Речь о твоей маме.
Теперь наступила очередь Эммы отвернуться и уставиться в боковое окно.
В наступившей тишине я наблюдала за овцами – они сгрудились возле изгороди на дальнем конце поля, примыкающего к дороге. Одна ярка стояла отдельно от всех, рядом с большим дубом, и когда я смотрела на нее, меня посетило странное ощущение, что я совершенно точно знаю, о чем она думает.
– Я хочу начать всё здесь, с чистого листа, Софи. Оставить позади прошлое. И не для себя, а для Тео, – голос Эммы ничего не выражал. – Послушай, это был рак, и это было омерзительно.
Я не знала, что ей ответить.
– Конечно, ты права. Мне надо было упомянуть об этом хотя бы вскользь. Но когда ты молчишь о чем-то важном слишком долго, становится поздно.
А я все смотрела на поля, наслаждаясь переливами зеленого цвета. Где-то светлого. Где-то глубокого. А где-то, возле самых деревьев, практически коричневого.
– И сколько ты пробыла во Франции?
– Три месяца.
