В холодных лабиринтах Минска он чувствует себя незнакомым гостьем. Жизнь, казалось бы, сворачивается вокруг него, а мысли бьются о стену решимости. Куда ни шло — враги идут на новый шаг, будто сглаженные струны скрипки. Эта книга держит сердце за горло, пока не разгадаешь тайну его присутствия в столице....
Я остановился, вслушиваясь в спор, который заходил вообще не в ту степь.
— Наш человек так, пыль под ногами! — кричал хромой. — Солдатика или танк немецкий задавит, или комиссар в спину стрельнет за то, что тот погибать не хочет. Фронт — это верная погибель. И здесь погибель! Немец придет — нас жалеть не будет. Бежать надо!
— Да куда бежать? — слышались встревоженные голоса. — А квартира? А работа?
— Вот и будет тебе работа на Адольфа!
— Да уж лучше под Адольфом, чем с голоду сдохнуть или на фронте! — послышался из толпы звонкий мужской голос.
Ропот рос. Народ волновался.
— Тогда судьбинушку свою принять, — кивнул хромой. — Голову склонить. И ждать, когда Кремль с Берлином разберутся, кто из них важнее.
А люди стоят, уши развесили, внимают! Ну а что — война выводит психику людей из состояния равновесия. Страсти и чувства зашкаливают. Одни одержимы сладостно-мазохистским интересом к эпохальным событиям, других парализует ужас. Третьи бьются в слабоумном задоре — мол, одним махом семерых побивахом.
Эмоции на таких «митингах» вспыхивают легко, как сухой валежник. И я сам не исключение. Когда хромой начал талдычить о Кремле, для которого народ пушечное мясо, тут на меня нахлынула ярость. Это наша народная власть во главе с товарищем Сталиным у него просто Кремль?! А тогда в Кремле что сегодня коммунисты, что вчера цари — одно и то же? Вот же подлая морда!
— Это что же ты, прихвостень фашистский, сдаться нам предлагаешь? — выступил я вперед.
Хромой оглядел меня маленькими и злыми глазенками с ног до головы:
— Проходи, дядя, если неинтересно.
— Человек с фронта, — послышалось из толпы. — Раненый. Увечный навсегда.
— Ах, раненый! И призываешь под фашиста лечь? Тебя в голову ранили, а не в ногу, потрох сучий! — Страшная усталость, перемешанная с яростью, заварили в моей крови взрывной коктейль. И я шагнул вперед.
Хромой отпрянул и заорал:
— Вот, народ, наши начальнички-то! С портфелем! В галстуке!
Портфель у меня и правда был — обычно он набит тетрадями учеников, а сейчас разными документами.
— Чем больше народа русского в окопах танк германский гусеницами закопает, тем ему лучше! — не унимался хромой."
"Тут черти меня толкнули — и ударил я его со всей дури.
