И духа зовут Раху, как моего Бурку. Может, они — родня? Может, дух волка — какой-нибудь предок крылатых волков?
Странный он какой-то. И горб на спине — словно сложенные крылья.
— Эй! — окликнул меня Багай. — Гляди! Я мозг достал!
Пока я зависал, парни вытащили из котла и раскололи ножом череп косули. Я видел — Багай воткнул нож туда, где сходились косточки, и как консервную банку вскрыл.
— Бери мозг косули, умнее будешь на переговорах! — охотник ножом подвинул ко мне череп, где, как в чашечке, лежал мозг.
Небольшой такой, компактный деликатес.
Косуле много не надо.
— Шутишь? — спросил я."
"— С чего бы? — удивился Багай. — Вон у Игеля хоть спроси. Все шаманы так говорят. Если охотнику нужна осторожность — лапки нужно варить, если доброта — сердце, если ума срочно нужно побольше — мозги.
Игель закивал с набитым ртом:
— Угу.
— Да ну вас! — рассмеялся я. — Зарезал, съел сердце и стал добрым? Приколисты.
Я огляделся в поисках Байсура. Нашёл — парень сидел метрах в десяти от нас. Боялся, наверное, подойти к костру, пока мы там пировали и никак не могли наесться.
— Добрый, — сказал я наставительно, — это вот так. — И окликнул: — Байсур, иди сюда! Иди, я сказал!
Парень поколебался, но подошёл. Я же обещал, что утром его убивать буду, не сейчас.
Я нарезал мозг на кусочки прямо в черепе. Сказал Байсуру:
— Парни говорят, что мозг косули — штука магическая. Съешь — и сразу придумаешь, что тебе теперь делать.
Наколол кусочек на острие ножа и протянул парню.
Ножом я по привычке пользовался в быту тем, что взял из дома Майи.
(Надо бы не порезаться ненароком, а то личина спадёт).
— Садись, — сказал я. — Поешь с нами, Байсур. Не убить я тебя хочу. Я даю тебе шанс. И тебе надо понять, какой. Ешь мозг, может, сообразишь?
Байсур неуверенно опустился на травку. В глазах его застыл страх.
Я ощущал этот страх даже кожей. Интересно, откуда у меня такие способности прорезались? Не было же вроде раньше такого?
Из юрты колдуна пошатываясь выбрался Кима. Бок его был перевязан, а ноги при ходьбе заплетались.
Но парень направился к костру.
Остановился на полпути. Отдышался. Снова пошёл.
Помощи он не просил. И в глазах его тоже был страх, только иной, чем у Байсура. Кима боялся, что мы его прогоним в юрту, чтобы лежал, лечился.
«Ну, твою мать!» — выругался я одними губами.
Получалось, что потенциального предателя, Байсура, я жалею: он же весь несчастный такой. А Кима карабкается сам, не требуя для себя ничего, не изображая несчастного и больного.
