— Всё! — провозгласила Шасти, отряхивая ладони. — Теперь твои раны будут болеть у Эрлика!
— У кошки боли, у собаки боли… — пробормотал я. — Магия…
Кима, попискивая от удивления, щупал рану, от которой осталась только багровая полоса.
— А почему ютпы лезли на нас из болота? — спросил Ярен. — Ведь Эльдэ не сумел столкнуть туда Киму. И Эрлик не получил мяса.
— Эльдэ заранее бросил в болото амулет, чтобы вызвать тварей, — пояснила Шасти и подала мне кусок кожи с надписями. — Смотрите. Это был очень опасный амулет.
Он был завёрнут в кожу. Здесь надпись, призванная защитить того, кто носит с собой «дверь в нижний мир Эрлика». Иначе его и носить с собой было бы слишком опасно.
— Значит, дверь была открыта? — удивился Ярен. — Потому вылезли и те, первые ютпы? Которые гнались за Багаем?
— Ага, — кивнула Шасти. — Байсур, сам того не понимая, постучал в дверь. А амулет уже лежал там и ждал первой крови, чтобы дверь распахнулась.
Айнур подошёл и сел рядом.
Смотреть на него было больно. Командир наш понял всё правильно.
Что вся его цена — только кровь да меч. А сам он — только балласт. Вздумай мы предать его…
Но Айнур хотя бы переварил всё, что случилось минувшей ночью, и сам подошёл к нам: послушать и поговорить. А вот Чиен опять куда-то убрёл. То ли от боли страдал, то ли от внезапной надежды.
— А со мной что было? — спросил я Шасти.
— Ты надышался ядовитых испарений. — Девушка в ужасе прижала ладони к щекам, вспоминая. — Нам показалось — ты умер. Я ничего не смогла сделать. Но, похоже…
— Похоже, я не могу умереть.
— Перед моими глазами снова встала палата реанимации. — Пока не отомщу.
— Кому? — уставился на меня Айнур.
Глава 25
Честное молчание
Айнур ждал ответа, но я молчал и смотрел в небо.
Тенгри видит, я долго пытался изображать мальчишку. Может, хватит уже?
Я не хотел открывать душу военачальнику, не хотел рассказывать ему странную историю моего появления здесь.
А посылать на хрен воина драконьей крови было всё-таки как-то не очень вежливо.
Оставалось промолчать.
Ну да, такой странный «ответ» — совсем не в привычках тринадцатилетнего. Надо вырасти и стать взрослым, чтобы смотреть не под ноги, а в небо, и нагло молчать, словно временно оглох и не слышал вопроса.
В детстве мне такое не удавалось. Я начинал объяснять маме или учительнице, что ну никак не могу рассказать. Что это для меня — важная тайна.
Любопытные взрослые не успокаивались, и молчание никогда не заканчивалось хорошо. Мне просто влетало.
