В темноте я молча шла по проселочной дороге, ожидая момента падения в бездну заблуждений и страстей. Шумы ада раздавались с каждым шагом — рык, стоны и тихие крики проникали сквозь запотевшие очаги мыслей. В комнате надвигалась неизведанная гряда: треск старого дивана и тихий стук сердца подтверждали, что мое пробуждение сопровождалось неприятным приключением....
И поэтому Виолетте вечером был устроен допрос."
"— У меня был выкидыш, — рыдала она. — На раннем сроке! Я не хотела тебе говорить! Я не хотела тебя расстраивать!
Он не поверил. То есть, Виолетте ничего не сказал и даже обнимал и что-то утешительное сумел выдать. Но где-то внутри червяк сомнения поселился. Только вот маховик-то уже раскрутился, набрал обороты. Заявления поданы, дата назначена, платья, кольца и прочая лабуда — куплены. И все покатилось дальше. Словно в пыльном мешке в этой же кутерьме катился и Ярослав.
… и вот он тут.
***— Понимаешь, — мой гость выдохнул длинную струю дыма, поскреб щеку. — Стою я вот, на площадке между этажами, весь обсыпанным рисом, каким-то конфетти, еще хрен знает чем! Чего-то мне орут в ухо, то спой им, то спляши, то анекдот расскажи.
Возразить мне было нечего, да не больно и хотелось. Пакостный характер соседки снизу был известен мне еще с детства. Доскребаться до пацана битый час, таскаться за ним, лупить его исподтишка, а когда у него лопнет терпение и он огреет со всей дури по спине — помчаться с ревом жаловаться маме — это Виолеткино все. Мне, по моей детской наивности — впрочем, мои подруги считали, что я это качество и сейчас не утратила — такое поведение казалось верхом подлости и глупости.
Тут я таки не выдержала и прыснула.
— Извини, — спохватилась на тут же насупленную темную бровь. — Я не над тобой смеюсь. Я так… детство вспомнила. Виолетка не очень-то изменилась, знаешь.
Темная бровь разгладилась, мой собеседник улыбнулся. И, знаете, что? Улыбка коню шла.
