В Камлямбре наступила тишина — лишь шорох воды и легкий лай птиц. Рождения становятся редкостью из-за ужасающей нехватки денег для матерей и медиков. Бюрократия раздумывает, стоит ли вовсем отказаться от воинского дара, когда оно теряет смысл в условиях экономической кризиса....
И многого в инструкциях не было, техника была еще та.
* * *Сначала я думал, что все люди вокруг меня такие же как и я, но потом, лет в десять, после множества ошибок я понял, что это не так. Вот это было открытие! Все были разные: большие, мелкие, умные, глупые, подлые, честные.
На флоте, чтоб не сильно выделяться (там это опасно), я принял такую форму поведения, что меня считали чудаком, артистом, гулякой, бездельником и даже лентяем. Я остер на язык. Это помогло сохранить себя. Много было всякого рода провокаций – от любимых органов и от начальства – но Бог миловал.
Я чувствовал командира. Причем любого. Я видел, что человек мается, страдает, ему не спится, он вскакивает, вздрагивает, напрягается изо всех своих невеликих человеческих сил, старается это скрыть от окружающих. Я старался помочь. Напрямую нельзя было это сделать, но на своем месте, в своей специальности.
Я видел моего первого командира Бусырева. Я видел его, чувствовал как он. Я знал, что все дело в емкости души, что она у него небольшая и в ней есть все: лень, мелкое воровство, хамство, подлость, наплевательское отношение к людям как к ступеням на пути к его адмиральству – и в то же время есть страдание, широта, щедрость.
У Берзина прежде всего – благородство, честность, самообладание, а потом уже слабость, сомнения, метания. У него эта «емкость души» была самая большая. Ко мне он относился хорошо. Он знал, что со мной он не одинок, что не морозно спине, я его прикрою, я никогда не подставлю. Он меня оставлял с экипажем. Все в отпуск – я остаюсь, все из отпуска – я остаюсь.
