Как оказалось, нежному и хрупкому Аэльамтаэр возводили памятники, десятки его портретов я видел тут и там, в библиотеке, которую за всю неделю даже полностью не обошёл, находил книги, написанные им, а в Совете о нём очень хорошо отзывались, как о прекрасном политике и знатоке своего дела. Всё это сыпало соль на раны, которые я считал закрывшимися. Сколь проще и прекрасней была бы жизнь, если бы в тот роковой день он не подставился под удар Джинджера, если бы Джинджер вообще не встретил нас! Но прошлое не знает сослагательного наклонения, и я это ясно уяснил, когда принялся листать древние фолианты. И на каждую свою мысль: «А что, если бы?..» получал подзатыльник от Аэлирна.
За всю неделю я почти не спал, лишь урывал короткие часы в библиотечных креслах, а всей остальной энергией меня напитывали алхимики, которые едва не с жалостью глядели на меня. И дабы не вести себя, как они, вовсе не глядел в зеркало и доверял свой внешний вид Аэлирну, который, между тем, и сам был занят по горло. Совет до последнего не мог отцепиться от него, не проверив его ауру. Не мог не радовать и тот факт, что Тьма из его ауры начала выветриваться, но оставила на нём свои отпечатки, оставила те шрамы, с которыми никакая магия не сможет справиться. Но всё чаще я ловил его за тем, что он с задумчивой мрачностью стоял у зеркала полубоком и глядел на свои чудесные крылья, точно обвинял их в чём-то, а, как только замечал мой взгляд, тут же отворачивался и начинал улыбаться, как прежде, не отвечал только на вопросы. Понятно было и дураку, что его отличие, его явная иность бросалась в глаза даже слепому, весь его образ привлекал много внимания: и восторженного, и озлобленного, и полного недоверия напополам со злостью, прочие смотрели с неприкрытым вожделением. А такому существу, как Аэлирн, лишнее внимание было ни к чему, он и сам умел его добиваться, если желал. А потому я начинал раздумывать над тем, нужно ли его принуждать к браку, в котором он будет отмечен королевской «благодатью», в котором он, пусть и не получит власть, но будет выделяться из прочих едва не сильнее меня? Стоило же мне задать этот вопрос, как он с пеной у рта принялся утверждать, что если кто и получит «звание» моего мужа, то это только он и Виктор и никто более, чуть не переходил на крик. Это его ранило. Как и те крылья, что мягко шелестели за его всегда такой несгибаемо-гордой спиной. С одной стороны созданный свободным, он был лишён её, пусть и желал более всего на свете. Я не корил его за то, но обращал это неприятное чувство на себя. И порой ловил себя на мысли о том, чтоб содрать с себя метку, разорвать нашу связь и пусть всё катится в пропасть. Вовремя останавливал свои руки, переставал расчёсывать лопатку, понимая, что никому не сделаю лучше.