Внутри королевского замка Филипп проклинал своего деда Николая, чьи магические искусства принесли столько горя. Но не будучи в состоянии закончить сказку, он утратил контроль над доспехами и силами магии. Теперь они действуют по собственной воле, но Филипп все еще управляет ими, надеясь уничтожить последний враг — камень, способный разрушить мир....
— Сейчас же, благодаря твоему благородству и милосердию, наш общий, — американец опять кивнул назад, — визит в Испанию отложился на неопределенный срок. Следовательно, Романовы должны устроить нам не один банкет, а целую развлекательную программу на Лазурном берегу. — Донни сначала подмигнул стоявшим за мной Романовым, а потом обернулся: — Братья, я прав?
Одобрительный гул был ему ответом.
Твою бога душу мать! Царственный дед молчит! И что мне отвечать?
— Уверен, дедушка Дон, мои старшие родичи что-нибудь обязательно придумают, — я опять обозначил поклон.
— Не сомневаюсь, — важно кивнул американец, а у меня появилось стойкое ощущение, что без деда Николая тут тоже не обошлось. — Братья, давайте уже отпустим нашего молодого героя и чуть позже выскажем все, что о нем думаем?
И под очередной одобрительный гул я кланяюсь, «вырываюсь» из объятий короля Франции и иду к молодежи.
На последовавшие поздравления с победой, восхищение моими боевыми навыками и проявленным милосердием отвечал вежливо, постоянно ожидая от друзей вопросов по поводу тех «психоделических» исполнений Филиппа со стихиями, однако соответствующих вопросов так и не последовало.
— Леха, а чего там Филиппок со стихиями вытворял? Тут многие всполошились, даже наши старшие родичи…
— Потом расскажу, — мысленно выдохнул я.
— Точно расскажешь? — Это был уже Николай, стоящий с другой стороны.
— Точно, — хмыкнул я. — Сначала только царственному дедушке доложиться надо.
— А он все опять засекретит, — буркнул Коля.
Он говорил что-то еще, но тут все подняли бокалы в мою честь, и пришлось мне улыбаться, кланяться и благодарить за очередные теплые слова.
Где-то через час присутствующие «успокоились», разбрелись по компаниям, и меня наконец оставили в относительном покое. Молодежь вскоре тоже собралась вместе и потребовала от меня «отдельного банкета», желательно не в ставшем надоедать Монако.
