Автор
В кафе на грязной синей стене светила тусклый дневной свет. Вокруг царила невеселая тишина - ни московских ледяных шквов, ни городской тревоги. Я сидела и наблюдала за тем, как Ленка Горбунова смотрит в окно, словно пытается увидеть нечто заморское между рядами проезжающих машин, пронизанных летними сумерками....
Не успела я оценить происходящее, как продюсер вернулся, ведя за руку… Глафиру. Певица поправила темные волосы.
– Все усекла, лапа? – спросил Свин.
– Ага.
– Помнишь, как действовать?
– Да.
– Тогда вперед и с песней, – велел Семен.
Глаша скрылась в конце коридора, Свин вышел на лестницу, щелкнул замок. Я подождала пару минут, потом пошла к себе. Что у нас происходит? Сначала хозяйку, крепко спящую, выносят из квартиры, а через секунду она возвращается, бодрая и бойкая. Но обдумать случившееся не получилось, сон свалил меня с ног.
– Танька, Танька, ну где же ты? – долетело до меня сквозь дрему.
Я села, схватила халат и понеслась в спальню к Глафире.
– Ванну и кофе, – принялась командовать хозяйка.
Я дернула в разные стороны шторы. Яркий свет залил комнату.
– Закрой, – заорала Глафира и мигом натянула одеяло на лицо, – глаза болят! Дай тапки.
Я быстренько поставила у кровати пантофли. Глаша встала, я слегка удивилась, певица вроде была вчера выше ростом, хотя она постоянно на каблуках.
– Кофе вари, – велела Глаша и, занавесив мордочку волосами, ушла.
Голос ее сегодня звучал так же хрипло, как и вчера, но это была другая хрипотца, иной тональности. Подумав так, я удивилась: откуда мне известно про такую вещь, как тональность? И отчего у Глаши изменился тембр голоса?
К столу хозяйка вышла с наложенной на лицо штукатуркой, села спиной к окну и гаркнула:
– Чего уставилась? Где мой кофе?
Я стала наливать чашку. Надо же, как может измениться женщина при помощи самых простых средств! Возьмите тональный крем потемнее, нарисуйте широкие брови, вставьте в глаза цветные линзы цвета жженого кофе, сделайте татуаж губ, наложите румянец, придайте волосам колер горького шоколада и – пожалуйста! Вместо бело-розовой блондинки, похожей на куклу Барби, имеем смуглую цыганку.
День закрутился колесом. Прибыл Свин, потом какой-то парень, назвавшийся композитором. Затем еще двое юношей.
– Мы уходим, – заглянул в кухню Свин, – вернемся ночью.
– А я?
– Ты свободна до семи, на, держи.
В моих руках оказалось сто рублей.
– Это зачем? – насторожилась я.
