В Книге "Камуфлет" читатель оказывается в мире, где герой несет бремя семейных конфликтов без давления ни отца, ни матери. Наполненная драматизмом и тонкой психологией, эта история создает атмосферу глубокого понимания человеческих связей в самых трудных ситуациях.
"Антон Чижъ
КАМУФЛЕТ[1]
Нам пишут из Варшавы. Варшавские извозчики собрали сход и решили, что пассажиры должны обращаться к ним на «вы».
«Петербургский листок», август 1905 г.— Paul! — закричала графиня из-за ширмов, — пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.
— Как это, grand'maman?
— То есть такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!
— Таких романов нынче нет.
— А разве есть русские романы?
А. С. Пушкин. «Пиковая дама»Невская лососина за пуд 20–22 руб.
Икра астраханская осетровая за пуд 100–120 руб.
Саратовские яблоки за пуд 1.80–3 руб.
Арбузы камышинские за десяток 2–3 руб.
Помидоры за лукошко 1.10–1.40 руб.
Картофель «Император» за мешок в три меры 1–1.20 руб.
Цены на рынках в августе 1905 г.
Антон Чижъ
Августа 6 дня, года 1905, половина одиннадцатого, воздух +24 °C
Сначала у Финского вокзала, потом в Выборгском участке
«Стало быть, терпение лопнуло, мля.
Так, а по правде грубее, шевелил мозгами штатный извозчик столицы Российской империи за номером И-853, а по паспорту, которого у него отродясь не водилось, и вовсе Никифор Пряников.
Что стряслось? А то и стряслось, что без полицейской власти не подсобить. Собрался мужик поутру денежку заработать, а тут на тебе — сплошь убытки. Обманул бес проклятый! А еще виду благородного! Как хотите, а в Петербурге никому верить нельзя. Все норовят соскочить, не заплативши, иль сунут медяк за серебро.
Истощив причитания на круп лошаденки, Никифор натянул вожжи и, угостив затомленное животное соленым словцом, поворотил. Под тяжестью груза колеса скрипели жалостным поем, как жизнь Пряникова. Отъехав от вокзальной площади, направил оглобли он к известному всей округе двухэтажному зданию.
Опора полицейской власти на одной двенадцатой части Петербурга пребывала в плачевном небрежении.
