В бесконечной тьме Кануны – единственное мерцание белого света, который кажется разводящимся пламенем. Но чем дальше наlookываешься, тем больше ощущается невидимая сила, пытавшаяся увести тебя в бесконечность. Носопырь мчался по неизвестному пути, ища начало света среди черной тьмы – лазурного дыму, который словно гасил его ярость....
Селька шмыгнул поближе и замер, как кот, охочий до воробьев. Люди удалялись в огород и дальше, они тащили что-то к погребу. Селька прыжками подвигался за ними, прислушивался. Мягкий свежий снег не скрипел под валенками. Когда ему стало ясно, что в погреб что-то прячут, он торжествующе побежал обратно к ребячьей ораве…
За ночь Селька выследил еще двоих укрывателей. Ему стали известны еще два тайника: один в избушке старухи Тани, другой в снегу за гумном Евграфа Миронова. Селька весь ликовал от возбуждения и предстоящего справедливого, как ему казалось, наказания виновных.
Он вернулся домой далеко за полночь. Ворота в зимовку были не заперты. Селька повернул за собой завертыш и открыл двери. Пахнуло скотинным духом: за печью уже с неделю стояла суягная, теперь колхозная овца, так как в хлеву двери висели на одной петле.
Павло Сопронов за эту осень совсем обезножел и уже не мог без помощи слезать с печи.
От самого покрова Игнаха и его жена Зоя жили в одной избе, вместе с отцом и Селькой. Братанам надоело таскать отца из избы в избу, да и дров требовалось теперь вдвое меньше. Зоя неожиданно для себя забрюхатела и стала добрей к Сельке и свекру, хотя все время и собиралась уехать жить в. Ольховицу. Игнаха готовил там квартиру в прозоровском доме. Пока он ездил в Шибаниху на исполкомовской лошади, но частенько, как и сегодня, не ночевал дома.
VIII
Куземкин пробудился в то утро часу в четвертом. Он не мог больше уснуть, ворочался до рассвета. Как это так все получилось? Он ведь теперь не просто Митька Куземкин, а Митрий Митревич да еще и председатель колхоза «Первая пятилетка»? За какие-то считанные часы судьба круто переменилась и перемешала в голове все мысли.
