Первая книга эпического повествования о жизни северной деревни конца 1920-х годов. Автор воссоздает быт и нравы крестьянской общины накануне коллективизации, показывая сложность духовного мира простых людей, их привязанность к земле и традициям перед лицом грядущих перемен.
Эта страница Chitat.online посвящена книге «Кануны»: читатель видит описание, автора, жанры и может сразу перейти к чтению полной версии в браузере.
Первая книга эпического повествования о жизни северной деревни конца 1920-х годов. Автор воссоздает быт и нравы крестьянской общины накануне коллективизации, показывая сложность духовного мира простых людей, их привязанность к земле и традициям перед лицом грядущих перемен.
После карточки книги можно перейти к другим произведениям автора, близким жанрам, сериям и тематическим подборкам.
Первая книга эпического повествования о жизни северной деревни конца 1920-х годов. Автор воссоздает быт и нравы крестьянской общины накануне коллективизации, показывая сложность духовного мира простых людей, их привязанность к земле и традициям перед лицом грядущих перемен.
Используйте жанры, блок похожих книг, другие произведения автора и тематические подборки ниже на странице.
Проверьте описание, автора, жанры, дату выхода и соседние книги: это помогает понять, подходит ли произведение под ваш запрос.
Мощный, сейчас безмолвствующий балочный кран чернел вверху от стены до стены, крюк его недвижно висел на тросе. Вагранка гудела спокойно и деловито.
— Але, Гусев! — крикнул Шиловский. — Александр Михайлович! Помоги, последняя форма…
Гусев, зевая и потягиваясь, поднялся с корточек, поглядел в глазок вагранки и только после этого приблизился к Шиловскому. Закурил.
— Все еще тут. Сколько браку набухал?
— Двадцатая. А ты гляди, дозеваешься, опять заваришь «козла».
— Сам козел. — Гусев покряхтел и склонился над формой, Шиловский тоже взялся за ручки и вдруг закричал:
— Потише можешь? Так. Тсс… Взяли. Тише, говорю, черт, первый раз, что ли?
— Ни хрена.
Они осторожно сняли верхнюю опоку, перевернули и так же осторожно положили ее на деревянные подкладки. Все было в порядке. Шиловский легкими ударами по вставленному в дерево железному прутку поочередно слегка расшатал и вынул из опок половинки моделей. Смазанные графитом, они хорошо отделились от формы. Шиловский установил в опоке последний формовочный стержень, Гусев помог накрыть его второй опокой.
Теперь все останется в тайне, пока отлитый тройник не выбьют из опоки и не очистят его от комьев перегоревшей земли, пока обрубщики не обрубят с детали наплывы металла.
— Все! — Шиловский хлопнул по широкой брезентовой штанине. — Помаялись и спать, старуха, спать.
— Ну да, держи карман. Дадут тебе днем поспать пролетарские дети. — Гусев жил на одном коридоре с Шиловским. — Не думаешь, Арсений, квартиру получше просить?
— А ты? — Шиловский вытряхнул пыль из своей густой шевелюры цвета крепко заваренного чая.
— Да я что, мне хватает пока, — сказал Гусев.
— Ну и нам тоже хватает.
Это было правдой: Шиловский не стремился получить другое жилье, хотя в комнате жили они втроем: с матерью и давнишним дружком Петькой Гириным. Арсентий явственно помнил, как отец, вернувшись с германского фронта, рассказывал о своем друге фельдфебеле Николае Гирине, которого где-то в Карпатах немцы удушили ядовитыми газами. Петьку Гирина отец приписал из деревни как раз во время февральской революции. Он пристроил его на завод и вскоре умер, наказав жене кормить Петьку наравне с сыном Арсентием. Можно было и не наказывать, все шло само собой. Петька так у них прижился, что даже теперь, когда его как сына бедняка по льготным правилам приняли в партию и выдвинули из формовщиков на ответственную работу, даже теперь он никуда не хотел от них уходить. Всю свою ответственную зарплату Петька по-прежнему до копейки отдавал матери Шиловского Лаврентьевне. Он лишь изредка посылал денег сестре в деревню, единственной оставшейся там родственнице."
"Между тем Гусев выключил рубильник дополнительного освещения.
