В бесконечной тьме Кануны – единственное мерцание белого света, который кажется разводящимся пламенем. Но чем дальше наlookываешься, тем больше ощущается невидимая сила, пытавшаяся увести тебя в бесконечность. Носопырь мчался по неизвестному пути, ища начало света среди черной тьмы – лазурного дыму, который словно гасил его ярость....
— Ну, ну, полубелые, дайте и мне!
— На трех лошадях, мамоньки!
— Что делать-то, Оксиньюшка? Овес-то у нас да и симячко не насыпано!
— Беги, сватья, беги скорее, ради Христа!
Сватья Марья, подхватив подол черного своего сарафана, по-коровьи, неловко побежала в сенник за овсом и льняным семенем. Девки, накрывая на стол, еще быстрее заметались по избе. Аксинья торопливо снимала с божницы икону.
Иван Никитич дрожащими руками одернул жилетку, надетую поверх красной, белым крестом вышитой рубахи, виновато взглянул в зеркало.
— Ты, Оксинья, значит, это…
Аксинья на секунду ткнулась головой в его плечо, заплакала, но также быстро осушила глаза. Она сунула ему в руку иконку и исчезла. Он, не зная что делать, положил образок, взял с полицы широкую кованую ендову, вытащил из насадки обрубок веретена и нацедил сусла. Сусло было темное, с желтоватой душистой пеной. Иван Никитич приготовил два блюда и заперетаптывался.
— Самовар-то сейчас или погодить?
— Погодить! Ой, погодить… — Аксинья и сама растерялась.
— Ой, ой, вожжи-то, бабоньки!
— Да и сани, кажись, нешиненые, у этих-то!
— А дружко-то кто?
— Вроде бы Микуленок.
— Это с каких бы рыжиков?
— Он, вот те Христос, он!
Дружком действительно был Микуленок. Он на полном ходу вывернул кобылу к дому невесты, народ с шумом шарахнулся в снег, но девки тут же окружили упряжку, запели:
Вьюн на воде извивается,Павел у ворот убивается,Просит свое, просит суженое,Свое ряженое, запорученное,Запорученное, запросватанное.
