Последний месяц уходящего года подарил Ренну первые снегопады. Серый рассвет омрачен был лишь первыми хлопушками в виде белой пудры, которые кружились над городом. Я одна из первых на улицах, и по-детски радуюсь оставлять свои следы на чистой снежной глади.
Потом он посмотрел на меня мутными со сна глазами, но когда я начала рассказывать про то, как в детстве играла с Реджи возле заброшенной мельницы, сон с него сразу соскочил.
– Если ехать в Ренн, свернуть направо или налево? – спросил он, вскакивая и поспешно одеваясь.
– Если я поеду с вами, то мы доберемся туда быстрее! – сказала я.
Он посмотрел на меня с сомнением:
– Я собирался ехать в седле.
– Я очень хорошо держусь в седле, – заверила я его, хотя все внутри сжалось, едва я представила ночную поездку на лошади, верхом, да еще в мороз.
Ален посмотрел с еще большим сомнением, но сказал, чтобы я одевалась потеплее, и вышел.
Когда я спустилась вниз и выглянула из-за двери, утренний морозный воздух так и обжег легкие.
Во дворе стояли запряженные сани, и Ален бросил на сиденье одну медвежью шкуру, а вторую принес Пепе, чтобы было, чем укрыться.
– Садись, – коротко приказал мне муж, и я запрыгнула на сиденье, торопясь укрыться до самой шеи.
Ален, вооруженный длинным кинжалом, сам правил лошадьми, а Пепе, сидевший с ним на облучке с арбалетом наперевес, то и дело уговаривал хозяина пожалеть лошадей и не гнать так быстро.
– Подождите здесь, миледи, – посоветовал Пепе, отправляясь следом за хозяином.
Но как я могла усидеть на месте?
Занесенная снегом мельница возникла перед нами, как затаившееся чудовище. Я сразу поняла, что не ошиблась – дверь на мельницу была приоткрыта, и снег кто-то пригреб на одну сторону, чтобы можно было войти.
– Гюнебрет!! – заорал Ален во всю силу, врываясь внутрь.
Тишина… А потом откуда-то снизу донеслись яростные вопли и стук. Я добралась до порога, уселась прямо на пол, и силы оставили меня. Прислонившись затылком к косяку, я слушала дикие крики и проклятья, как самую лучшую музыку, потому что это означало, что Гюнебрет жива.
Я слышала, как Ален и Пепе что-то с треском ломали, пробиваясь вниз, а потом голос Гюнебрет раздался совсем рядом:
– Этому хлыщу я сверну шею! Ну и намерзлась я там! Гадёныш! Вот ведь гадёныш! Неделю на одних сухарях! Неделю!
Поднявшись на ноги, я встретила освобождённую и освободителей, не зная, что сказать.
