Когда кристал взрывается с такой силой, что ни один человек не в состоянии его увидеть или прикоснуться к нему — это еще большая трагедия. Он жжет, причиняя невыносимую боль. Единственный способ спрятать этот алмаз — перекроить его в десятки подобных, но из стекла и распределить по всему миру, чтобы никто не мог его найти....
В глазах у Эссиорха поселилась тревога.
– Скажи, пожалуйста, почему рубашка валяется на стуле, когда в шкафу без дела висит прекрасная вешалка? – продолжала Улита.
Она входила во вкус и начинала излюбленную женскую игру в чистоплотную и положительную красавицу среди грязных и отвратительных чудовищ.
– Это не моя! – поспешно сказал Эссиорх.
– И не моя! – отрекся Корнелий.
– Вот и прекрасно! Раз никто не признается – тогда ее можно пустить на тряпки! Возражений, надеюсь, нет? – сказала Улита, решительно раздирая рубашку надвое.
– Это была рубашка Багрова. Пусть следит за своими вещами, – злорадно сказал Корнелий.
– Да. Но Багрову ты давал ее из своих, – уточнил Эссиорх.
Корнелий всмотрелся в рубашку и молча закрыл глаза.
– Поехали дальше: чьи это ботинки и почему у них такой вид, будто их две недели никто не носил? – продолжала Улита."
"Корнелий попытался кинуть в нее ботинком, но попал в Мошкина, который втаскивал в комнату рюкзак «Гранд-каньон» и, нагруженный как ослик, не имел возможности увернуться.
Он вскочил и бросился к Мошкину помогать ему с вещами. Оказалось, что немало сумок осталось внизу. Вместе они спустились по лестнице. Корнелий то и дело с интересом посматривал на Евгешу, который имел лицо человека, чудом уцелевшего при падении с восьмого этажа.
– Ты случайно не влюблен, нет? – спросил он подозрительно.
– Кто, я? С чего ты решил? – напрягся Мошкин.
– Да вид у тебя такой… э-э… радостно-пристукнутый. Так влюблен?
Евгеша некоторое время размышлял, насколько секретной является эта информация, после чего осторожно кивнул. Связной света заинтересовался еще больше. Противоположности притягиваются. Мошкин же и Корнелий были противоположны до диаметральности. Ровно настолько, насколько Корнелий был деятель, Мошкин был созерцатель. Один вечно колебался, бесконечно всё взвешивая и во всем сомневаясь, другой же действовал, вообще забывая подумать.
– Не в Нату? – уточнил Корнелий.
– В Нату? – удивился Евгеша. – Когда-то она мне нравилась, но потом всё прошло само собой. Как ушиб после удара шестом в грудь. Вначале болит сильно, затем долго ноет, потом вспоминаешь все реже.
– А в кого тогда? – спросил Корнелий, невольно думая о девушке с тесаком. Все истинно влюбленные похожи на собак: каждому кажется, что только он один знает, где зарыта правильная кость.
