Автор
Дебора Сент-Джеймс вздохнула, разглядывая свой счет с недовольством. Внезапно привычная проблема меланхолии исчезает вместе со столовыми ложками эспрессо и чашкой горячего молока с пенкой. Дебора чувствует, как атмосфера вокруг становится более ясной и открытою, словно шторы распахнулись на свет....
Прости."
"Это была единственная молитва, которую ей удавалось произнести, и она бездумно повторяла ее, охваченная потребностью в прямом общении с высшим миром. Она не слышала, как подошел к ней викарий, не знала, что вечерняя служба закончилась, что церковь опустела, пока не почувствовала на своем плече чью-то твердую руку. Она вскрикнула и подняла голову. Все люстры были погашены. Оставался лишь зеленоватый свет от алтарной лампы, который падал на лицо священника, отбрасывая длинные тени от мешков у него под глазами.
— Он само милосердие, — спокойно произнес викарий. Его голос успокаивал словно теплая ванна. — Не сомневайся в этом. Он существует ради того, чтобы прощать.
От торжественного тона и добрых слов на глаза ей навернулись слезы.
— Я слишком грешна, — сказала она. — Я не представляю, как Он может меня простить.
Его рука сжала ее плечо, потом отпустила. Он велел ей подняться с колен и сесть на скамью, а затем показал на алтарную перегородку с заповедями.
— Если последними словами Господа были «Прости их, Отец» и если Его Отец простил — а это мы знаем точно, — тогда почему же он не простит и тебя? Каким бы большим ни был твой грех, он не может идти ни в какое сравнение с грехом предания смерти Сына Божьего.
— Нет, — прошептала она сквозь слезы. — Ведь я же знала, что это нехорошо, но все равно сделала, потому что мне этого хотелось.
Он достал из кармана носовой платок и протянул ей.
— Такова природа греха. Мы сталкиваемся с искушением, становимся перед выбором и выбираем неразумно.
Вся проблема состояла в том, что в ее сердце не находилось решимости. Ей хотелось дать обещание. Хотелось самой поверить в него. Но еще больше хотелось встречаться с Ником.
— Дело вот в чем, — сказала она и поведала викарию обо всем.
— Мама знает, — закончила она, теребя пальцами его носовой платок.
Священник потупился и, казалось, пристально разглядывал выцветшую вышивку на молельном коврике.
— Сколько тебе лет, милая?
— Тринадцать, — ответила она. Он вздохнул:
— Господи.
Слезы снова навернулись ей на глаза. Она вытерла их, всхлипнула и сказала:
— Я плохая. Я это знаю. Знаю. И Господь тоже знает.
— Нет. Это не так. — Он дотронулся до ее руки. — Меня смущает твое стремление стать поскорее взрослой.
