Автор
В дымчатых сумерках на главную дорожку накрапывал дождь — мягкий и холодный, как ласковый холодок ночи. Она шла по нему с капюшоном, улыбаясь темным углам домов, словно притягивая его к себе. Потом исчезла в полутьме, оставляя лишь беззвучные воспоминания и тоску в сердце мужчине, который следил за ней....
Они не подумали о том, чтобы задернуть шторы. И бледный утренний рассвет медленно вползал в комнату, принося с собой красноватый свет восходящего солнца. Мужчина откинулся на золотистые локоны Лавидии, которые разметались по его груди и белой подушке.
Эверетт проснулся. Он рассматривал это золотое великолепие, путешествуя взглядом по прекрасному женственному телу Лавидии. Она лежала, тесно прижавшись к нему, и ее рука отдыхала на его сердце.
Она была настолько прекрасной, что было больно смотреть.
Маркиз взял ее за руку, поднес к губам и поцеловал каждый пальчик по отдельности.
— У нас есть проблема, — тихо сказал Эверетт.
— Хм… — пробормотала девушка не открывая глаз и крепче прижалась к нему.
Он снова возбудился. Станет ли Лавидия возражать против того, чтобы он снова доказал ей свою любовь? Сейчас он это узнает! Хитрая улыбка мелькнула на лице мужчины, когда он произнес:
— Я думаю, что делать с твоими фресками. Наверное, я подберу приличные обои и дам кому-нибудь наказ заклеить их.
— Что! — Лавидия неожиданно села, заметила, что была голой и натянула одеяло на свою грудь. — Ты этого точно не сделаешь!
Со смехом он откинул одеяло.
— Скорее всего, ты не понимаешь, какой скандал вызовут эти картины.
— Ты думаешь, что твое общество не простит тебе того, что ты украсил стены картинами своей фаворитки? — теперь девушка окончательно проснулась и ее глаза гневно заблестели. — Ты должен был об этом побеспокоиться прежде, чем позволил нарисовать их, — она попыталась забрать одеяло обратно, глядя на Эверетта с негодованием.
Он тоже возмущенно посмотрел на нее.
— О какой фаворитке ты говоришь? К черту всех фавориток. Высшее общество не простит мне того, что я украсил стены своей спальни фресками, на которых моя жена в таких непристойных позах.
В комнате стало очень тихо. Только через некоторое время Лавидия прошептала:
— Твоя жена?
— Моя жена! — твердо повторил Эверетт. — Я могу быть эгоистичным негодяем, как сказал Лионель, но я не дурак.
Ее сердце бешено заколотилось в груди."
"— Я помню то, о чем ты говорил. Но, для того, чтобы я была с тобой, тебе не обязательно на мне жениться, — разве она, когда-нибудь сможет забыть его слова? То, что он шептал ей прошлой ночью навсегда останется в ее памяти. Он клялся, что любил ее.
