В глубинах Тихого Океана, где скопилась нефть на заброшенном шельфе, бушевали страсти между государствами. Межправительственный договор разделил участки для добычи, но конфликты продолжались из-за ресурсов и географического расположения месторождений.
Нолл поразился, сколько всего одновременно держит в голове этот человек и как уверенно он действует. Подумать только, Нолл знаком с главой бункера Рос! Они вылечат Сэм, и он обязательно расскажет ей об этом в мельчайших подробностях. Джим представил, как на следующий день его снова вызовут в школу, и улыбнулся. Саманта подрастёт и станет великим публицистом, её рейтинг наверняка намного превзойдёт отцовский, а Келли, как всегда, будет мягко намекать ему, по какой именно линии в их семье наследуется талант.
Турболёт вошёл в атмосферу, и Арториус прервал его размышления:
— Командир Нолл, совершайте посадку перед зданием Сената.
— Где? — опешил Джим. Даже у невозмутимого Билла отвисла челюсть.
— На площади Мира, перед зданием Сената. Свяжитесь с диспетчером, воздушный коридор для нас уже должен быть готов к открытию.
— Но как можно снимать щит с жилых районов! И… господин Арториус, там же… в Сенате Древние!
В первую секунду Нолл не поверил своим ушам, однако вышедший на связь диспетчер купола доложил о готовности открыть коридор прямо над площадью Мира.
— Жилым районам под центральным куполом хуже уже не будет, — тон Арториуса исключал всякие возражения. — Приземляйтесь. Мне предстоит разговор с Древними. Я должен прекратить это бессмысленное кровопролитие. На этой многострадальной планете должен навсегда воцариться мир, и я сделаю всё, чтобы так и произошло! Выполняйте!
Через три минуты тяжёлый турболёт замер на усеянной телами площади. Арториус подошёл к люкам и приказал:
— Выставляйте щит и ждите моего возвращения, — он покинул турболёт и направился к входу в мёртвое здание Сената.
Джим с замирающим сердцем смотрел вслед человеку, без колебаний шагающему навстречу смертельной опасности. Нолл поклялся, что больше никогда не назовет этих людей кротами.
Сознание возвращалось медленно. В ушах стоял монотонный звон, перед глазами висела красная пелена, а голова нестерпимо болела, словно в отместку за столь небережное с ней обращение. Глаза наотрез отказывались открываться, и стало ясно, что голова объявила забастовку.
— О! Слышно, что живой, — Серебряков помог майору приподняться. — Я знал, что ты оклемаешься, ты живучий.
— Андрюха, давай полегче. — Тринадцатый поморщился.
