Неужели в отделениях никто не рожает и неужели исчезновение из системы двух ведущих врачей никак не отразилось на работе. Короче, я всеми силами пыталась отвлечься от дурных мыслей, которые несмотря ни на что просачивались и затем размножались в моей голове.
Наконец в палату вошла Люба.
— Тетя Катя, вы же знаете, что завтра будет легче. Завтра встанем, самостоятельно ходить будем. Сашенька с вашей мамой приходили. Я их домой отправила. Папа расстроился, что внематочная. Говорит, что так еще ребенок был бы.
У меня камень упал с души. Значит с ним все хорошо, значит он хотел бы еще ребенка со мной. Жаль, что не случилось. А теперь и не случиться уже. Вероятность беременности в нашем возрасте, да еще с одной трубой стремится к нулю. А где же мой Саша?
— Любонька, где папа?
— У него давление поднялось. Мы с Сашей его уложили, он в порядке.
Но я знала, что не в порядке. Не зря же чувствовала…
— Да, обширный по передней стенке. Завтра вы его увидите.
Она не дала договорить.
— Я с ним останусь, не беспокойтесь. По крайней мере попытайтесь не беспокоиться, он же чувствует вас.
Я молилась. Вслух и про себя. молилась не переставая. И пусть я не знала ни одной молитвы, да и в Бога то не особо верила, но я думала, что если он есть, то обязательно услышит меня, даже если я молюсь не по правилам. Должен услышать, я ведь от всей души, и не за себя…
А Рома так и не отходил от меня.
После операции я вышла на работу лишь через три месяца. И связано это было вовсе не с моей болезнью, а с медленным восстановлением Александра Валерьевича после третьего инфаркта. Вот не поверите, но он потерялся сам в себе. Он сник и утратил всю свою жизнерадостность. Мы с Сашенькой просто заставляли его подняться утром, съесть завтрак, пойти погулять. И шли с ним. Или вместе провожали сына в школу. Я говорила с ним, просила, просто умоляла жить как раньше, но он не мог.
Все решила Люба. Она очень громко и, видимо, доходчиво поговорила с отцом, потом оформила нам визы и купила путевки на юг Франции.
Мы улетели втроем. Там он встретился со своими зарубежными коллегами, которые, как по мановению волшебной палочки, тоже приехали отдохнуть с семьями, у него появились новые идеи, и он ожил. Александр Валерьевич сел за работу. Он оживленно рассказывал мне свои идеи, причем как научные, так и коммерческие. Я, конечно, врач, но то, что он мне говорил, звучало так, будто он излагал свои мысли на турецком языке.
