Ну, а вот Степан уже ступает по мостовой: носок в разные стороны, лицо искривленное улыбкой. Он суетится, бросается взглядом из окна на прохожих, словно надеясь зацепиться за какой-то смысл в этой рутинной быденщине. Вот он берёт котомку — хрустит деревянные створки и начинает свой очередной путь. А вокруг... всё как всегда: тихий лес, выцветшие деревья и непривычно звонкие голоса ночью....
– Ох, беда-то какая! – говорила одна дородная женщина в синей душегрее, – Как жалко Фросю, ох-ох… Такая молодая! А этот, мужик еённый-то, откудова хоть будет?
– Говорят, что он с самой Перми, по торговым делам здеся! – тихо всхлипывая отвечала ей женщина чуть постарше, стоявшая рядом, – А Капустина сказывала, что он к Фросе свататься приехал, с собой звал… Тоже ведь молодой, справный, а ко вдове сватался, к Фросе! Ох, и судьбинушка, вона как обернулось… Фрося мужа схоронила, а теперь и сама следом за ним… не поспела пожить-то, ох, горе… И ведь что? Пожар-то сосед Фросин увидал, Горев Осип, кинулся на улицу, почитай уже в огонь… и их обоих из избы выташшыл, уж бездыханные оба, вон оно как вышло! Урядник сказал – дымом задохлися оба! Тока Осип то успел сперва Фросю, а потом и етово мужика, как и крыша валиться начала!"
"За женщинами стояли две старухи в шалях, они шептались тихо и беспрестанно крестились, оглядываясь по сторонам, не слышит ли кто.
– С Перми, как же! Прости меня, Господи, душу грешную! Разбойник он, как есть разбойник! Кума сказывала, этот мужик-то у ейной бабки вино куплял! Тряс сумой-то, откудова такие деньги, а? Разбойник, кума сказала, истинно!
Степан покачал головой, ох эта людская молва… чего только не придумают, даже про тех, кто уже и ответить не может…
«Разбойник! Разбойник? – вспыхнула в голове тревожная мысль, – Ярмилино, вдова… где же это я слыхал… или приблазнилось?»
Степан никак не мог вспомнить, но что-то такое металось в его голове, он никак не мог уловить.
– Дядька Архип, мне надо глянуть на этого… который погиб в избе-то.
Дед Архип глянул в нахмуренное Степаново лицо и кивнул. Они подошли к лежащим на снегу бездыханным людям, прикрытым обгорелым полотном, Степан поднял край ткани и охнул… «Прошка!» – вспыхнуло в голове, Степан не мог вспомнить, когда он услышал имя детины, от души огревшего его топором тогда, у болот, а потом тащившего его вместе с Захаркой по мху, чтобы кинуть в топь навечно.
