Нетленные страсти и коварные игры в кругу бранных друзей — вот что ждет читателя в мире "Каторжника". Проникаясь невинностью простого народа, но проникновенно описывая грязь его смертоносных дел. В этой книге судьба не знает границ и понятий справедливости — только честь и верность, как за пределами закона, так и в нем....
— Спасибо, Владимир Сергеевич! С нас причитается!
— Идите уже! — махнул рукой Левицкий, желая только одного — чтобы мы поскорее исчезли вместе с запахом барака и нашими проблемами.
Мы так же незаметно вернулись обратно. Охранник у дверей получил свою вторую копейку и снова «крепко уснул». Рухнули на нары.
— Ну вот, — удовлетворенно прошептал Изя, — теперь все в надежном месте! Прямо как в английском банке!
Никто ничего не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Наш маленький гешефт получил свой первый «оффшорный счет» в каморке у дворянина.
Мне же не спалось: несмотря наполненный событиями на вечер, в голове все еще крутилась мысль о побеге и свободе."
"Может, хоть у Фомича, хлебнувшего этой каторжной баланды сполна, есть мысли на этот счет?
Старый арестант как раз дремал у очага, помешивая деревянной ложкой булькающее варево.
— Слышь, Фомич, — тихонько спросил я, пихнув его локтем.
— Ну? — приоткрыл он глаз.
— Ты ведь бывалый… Расскажи, как в прошлый-то раз сбежал? Отсюда ведь, говорят, не уйти — только на тот свет и отправляются.
Фомич посмотрел на меня с удивлением, потом — с тревогой.
— Э-э-э-э-э, о чем ты, Подкидыш, заговорил-то… И думать не моги! — Он понизил голос. — Энто дело рисковое, гиблое! Особенно сейчас! Осень на дворе, скоро зима лютая ударит. Побег — это надо весной делать, когда тепло, солнышко светит, травка зеленеет, птички поют или лучше летом… А сейчас — верная смерть! Замерзнешь в тайге, как цуцик!
— Да я не сейчас, я так… интересуюсь, — слукавил я.
Фомич надолго замолчал, уставившись в огонь. Его морщинистое лицо стало непроницаемым, а в глазах мелькнули какие-то тени — воспоминания, которые он явно не спешил вытаскивать на свет божий.
— По-разному люди пробавляются, — наконец глухо произнес он, задумчиво помешивая ложкой наш «деликатес». — Ох, по-разному, сударик да соколик… Иной раз идет беглый по тайге куда глаза глядят, жрать хочет — аж в животе урчит.
Он снова замолчал, а потом добавил еще тише, с какой-то жуткой усмешкой:
— А иной раз — идут парой. Один — молодой да глупый, думает, вдвоем веселее. А второй — матерый волчара, ушлый.
