Нетленные страсти и коварные игры в кругу бранных друзей — вот что ждет читателя в мире "Каторжника". Проникаясь невинностью простого народа, но проникновенно описывая грязь его смертоносных дел. В этой книге судьба не знает границ и понятий справедливости — только честь и верность, как за пределами закона, так и в нем....
План, как и все удачные идеи, был гениален и прост: пока старый караул уже клюет носом, а новый еще не вошел во вкус службы, прошмыгнуть с основным «капиталом» к Левицкому. Мелочевку: карты, кости, табак — Изя уже рассовал по разным щелям под нашими нарами, устроив там филиал склада Бугра.
Дождавшись нужного часа, когда барак погрузился в симфонию храпа, кашля и бормотания во сне, мы приступили. Я, Тит и Сафар — ударная группа доставки. Фомич — на стреме у двери. Изя — главный по логистике и панике, метался рядом, шипел и чуть не плакал от волнения.
— Тише, тише, шоб ви так крались к чужим женам! — шептал он, когда Тит случайно задел сапогом чью-то спящую ногу. — Ой-вэй, да тише же! Зачем нам эти беды на наш тухес?
Мы вытащили тяжелые свертки с тулупами и сапогами, водкой и всем остальным. Задача — пронести их через весь барак мимо спящих и не очень арестантов, многие из которых наверняка не отказались бы от такого добра. Шли на цыпочках, как балерины Мариинского театру. Тит нес львиную долю, легко взвалив на плечо пару тугих тюков.
У двери Фомич дал знак — «чисто». Тут снова пришлось «позолотить ручку» сонному охраннику, который сделал вид, что крепко спит и ничего не видит. Выскользнули во двор. Морозный воздух обжег легкие. Луна, как фонарь надзирателя, холодно освещала тюремный двор. Перебежками, стараясь держаться в тени строений, добрались до пристройки Левицкого.
Тихонько постучали. Дверь приоткрылась, показалось бледное лицо корнета.
— Быстрее! — прошипел он, украдкой оглядываясь по сторонам.
Мы ввалились внутрь, затаскивая наше богатство. Каморка Левицкого тут же превратилась в склад меховых изделий.
— Под топчан! Живо! — шепотом скомандовал я.
Начали запихивать тюки под низкое ложе Левицкого. Места оказалось не так много. Пришлось утрамбовывать.
— Ой, помнутся же! — причитал Изя, пытаясь аккуратно уложить тулупы.
— Заткнись, Изя! — прошипел я. — Главное — спрятать!
Левицкий стоял рядом, нервно теребя ворот своей рубашки, и смотрел на все это с выражением мученика. На его лице читалось: «Во что я ввязался⁈» — но отступать было поздно.
Наконец, все было утрамбовано. Сверху забросали каким-то тряпьем, что валялось у Левицкого в углу. Выглядело подозрительно, но лучше, чем ничего.
— Все! — выдохнул я.
