Нетленные страсти и коварные игры в кругу бранных друзей — вот что ждет читателя в мире "Каторжника". Проникаясь невинностью простого народа, но проникновенно описывая грязь его смертоносных дел. В этой книге судьба не знает границ и понятий справедливости — только честь и верность, как за пределами закона, так и в нем....
— Пятнадцать шагов, говорил Фомич…
— От какого угла мерить? От того или от этого? — деловито спросил Захар.
Софрон нахмурился, тщетно пытаясь вспомнить точные слова умирающего.
Решили мерить от середины стены. Отсчитали пятнадцать шагов — они привели нас точно ко входу в балаган.
Вошли внутрь.
— Четыре горна, мать их! — прошипел Захар, оглядываясь по сторонам.
— Который? И где тут Божья Матерь?
Мы снова оказались в тупике. Четыре остывших, полуразрушенных печи смотрели на нас черными провалами топок. Никаких икон, никаких святых образов.
— Ну, что теперь, начальник? — Тит посмотрел на меня. — Все четыре ломать будем? До утра не управимся, да и шум…
— Тут одну-то, господа, ковырять начнем — ползавода сбежится! — резонно заметил Левицкий.
Он был прав. В отчаянии я обвел взглядом потемневшие от времени стены. Взгляд Божьей Матери… Красный угол… Где он мог быть в рабочем бараке? Мы вместе стали лихорадочно осматривать стены вокруг печей. Лунный свет скользил по серому дереву, щербатым кирпичам, прогнувшимся балкам под потолком.
И тут Тит, стоявший ближе к выходу, вдруг замер и ткнул пальцем вверх:
— Гляньте! Там!
В углу, высоко на стене, в паутине и мраке, лунный луч высветил угловую полку! Пустую, пыльную, но это точно божница! Когда-то здесь, видимо, стояла икона, как положено в любом жилом помещении у православных. Теперь ее не было — верно, унесли при закрытии завода. Но икона явно была именно здесь! И стояла она так, что воображаемый лик святой взирал аккурат на угловую, ближнюю к выходу, печь!
— Она! — выдохнул Софрон, перекрестившись.
— Копать здесь! Ломай кирпич, разбирай подину! — тотчас же скомандовал я, стараясь говорить уверенно, но голос дрожал от волнения. — Живо, братцы, пока ночь не кончилась!"
"Пустив в дело кайло и заступ, мы набросились на указанный горн. Зубило крошило старый раствор, кайло скрежетало о кирпич — звуки казались оглушительными в мертвой тишине.
Время тянулось мучительно долго. Луна уже начала сползать к горизонту. И вдруг моё кайло ударило глухо, вязко — не камень! Дерево! Сердце подпрыгнуло к горлу.
— Тут! — выдохнул я, едва ворочая пересохшим языком.
