Аватар Ивана Кочуева в Аду не был сердитым солдатом или монахом-проповедником — он стоял в легкомысленной, почти праздничной атмосфере. Не казачьи марши и не трепетные псалмы звучали у него над ушами, а шуточное дыхание веселья и беззаботности.
Лапки бесов были скованы одним наручником на двоих.
— Ша! Я так и знала, они оба маньяки и уголовники! А мы таки их жертвы! Может, даже невинные… Я так точно!
— Любимая, помолчи, на нас смотрят, а ты непричёсанная.
С помощью такого простенького вранья подъесаул Кочуев добился относительной тишины в соседней клетке и, пока растрепанная дочь Сиона спешно наводила марафет, вдумчиво слушал детали обвинения.
Говорил «судья», видимо, он совмещал функции и прокурора, и защитника, и следователя.
Оба учёных стояли, гордо выпрямив спинки, но опустив глазки в пол. Им традиционно вменялись в вину перерасход фондов, отсутствие практического результата, недобросовестность исследовательской деятельности, небрежное отношение к имуществу (побитая демонами летающая тарелка!), бегство лабораторных экспонатов (эльфа-наркомана!) и совместное уничтожение запасов дефицитного спирта на пару с подопытными (с казаком и еврейкой!).
— Таки мы тут как свидетели? — не удержавшись, влезла неугомонная израильская военнослужащая.
Судья поднял на неё недовольный взгляд и процедил:
— Да. Вы готовы подтвердить выдвинутые против присутствующих здесь лиц обвинения?
— А то! Пили медицинский спирт? Было! Катались на передвижной лаборатории? Таки да! А остроухий жених тёти Нюни всегда от всех сбегает, это ж научно доказанный факт! И размножаться он отказался, хотя акты принуждения я видела сама и даже могла потрогать руками, но оно мне надо?!
— Вы тоже подтверждаете? — На этот раз судья уставился на Ивана.
Казак пожал погонами: в целом, да. Вроде всё так и было, но…
— Свидетели свободны. Не волнуйтесь, вас вернут туда же, откуда взяли. Простите за беспокойство…
Под грохот и лязг цепей клетки отправились в обратную дорогу. Вроде бы инцидент был полностью исчерпан. Единственное, что всерьёз царапнуло большое казачье сердце, так это невероятно грустный взгляд Дока…
— Как думаешь, что им грозит?
— От трёх до восьми в колонии строгого режима, — уверенно откликнулась еврейская умничка, потому что на свете не было и нет еврея, не разбирающегося в тонкостях уголовного кодекса.
— Дома у нас нет, — на всякий случай напомнил бывший филолог, в душе которого кошки заскреблись с удвоенной силой.
