Аватар Ивана Кочуева в Аду не был сердитым солдатом или монахом-проповедником — он стоял в легкомысленной, почти праздничной атмосфере. Не казачьи марши и не трепетные псалмы звучали у него над ушами, а шуточное дыхание веселья и беззаботности.
— Они ж меня теперь сожрут! И вас тоже, но вас-то не жалко… Как вы посмели?!!
— Нам можно, мы же проклятые, — безмятежной кошкой потёрлась о рукав любимого иудейская язва. — По крайней мере, Ваня точно проклятый, а я нарываюсь. И нам после этого всё фиолетово!
Но глава общины язычников, не дослушав, неожиданно проявил ретивую прыть и, по-козлиному скакнув в сторону, повёл себя вообще самым непотребным образом. Рванув на груди рубаху, он выставил наружу нацистский Железный крест на верёвочке и истошно завопил:
— Ахтунг! Ахтунг! Дас ист фашист!
Навь недоверчиво приостановилась, мускулистые и склизкие чудовища заинтересованно смотрели на человека, пытающегося их обмануть…
— Зиг хайль, майн фюрер!
— У меня родной дед погиб на Великой Отечественной, — тихо протянул Иван Кочуев.
— А у меня двоюродный, по папе. И треть маминой родни в лагерях, — так же негромко поддержала боевая еврейка. — Давайте не будем ссориться за пальму первенства и убьём его вместе.
— Нет.
— Он фашист, антисемит и таки русофоб, как все приличные фрицы! Вы меня конспектируете?
— Я стариков не бью… В этом славы нет, — обрезал астраханский казак, и Рахиль не оставалось ничего, кроме как, раздражённо передёрнув затвор, встать спина к спине с этим чубатым упрямцем. А кто-то подумал, что она его бросит?
Навь покосилась на них, а потом две-три твари без предупреждения бросились вперёд и, невзирая на блестящий немецкий с правильными нацистскими лозунгами, порвали старца в лоскуты.
Бегство не всегда худший способ выйти сухим из воды.
