Аватар Ивана Кочуева в Аду не был сердитым солдатом или монахом-проповедником — он стоял в легкомысленной, почти праздничной атмосфере. Не казачьи марши и не трепетные псалмы звучали у него над ушами, а шуточное дыхание веселья и беззаботности.
Быть растерзанным навью при полном равнодушии древних идолов, в которых так верил, это ли не наказание? Не совсем…
Ужас такой смерти, переживаемый, возможно, не единожды, в том, что в последний миг сознания человек понимает: он не заслужил этот Ад! Он так праведно жил по закону древлян или полян, что попал к ним и после смерти, так что же произошло? Почему его столь жестоко наказывают и никто не может заступиться?! Неужели его вера в древних богов… ошибка?!
На самом деле каждому язычнику, как бы он ни был грешен, даётся одно мгновение для того, чтобы узреть существование Господа.
Бывает, что после этого человек вновь и вновь сам будет бросаться в смрадную пасть нави в несбыточной надежде узреть и поверить ещё раз… Но второго явления не бывает. Наутро проявятся лишь рубленые черты деревянных идолов, кровь и жир на их равнодушных лицах, вечность страха и умирания, бесконечно, без возврата и перерождения. Навьи зубы не выпускают законную добычу…"
"Казак и еврейка уходили на рассвете, за час до гипотетического пения не существующих здесь петухов.
Сначала шли молча.
— Ваня, давно хотела спросить, наверное, уже минут пять, но терпела через не могу, как героическая казачка, пока муж в балканском походе…
— Короче можешь?
— Могу, но оно скучно, — честно покаялась Рахиль. — Мы так уверенно шлёпаем куда-то в полной темноте, шо я таки подозреваю у вас в роду наличие знатных спелеологов или, на худой конец, кротов промышленного масштаба. А выход будет?
— Я иду, положившись на волю Божию.
— Ой, я вас умоляю! Этот наивный казак находится в Аду, ведёт меня по не освещенной лампочками пещере, сам не зная куда, и надеется на помощь того, кто конкретно обозначил невозможность своего участия в самом начале?!
— Не богохульствуй!
— Ваня, а может, вы просто похотели затащить меня, где вам потемнее, откуда я знаю…
— Не богохульствуй, кому говор…
Бум!
Звук был глухой только лишь потому, что в голове ретивого подъесаула ещё сохранились мозги.
