Он аккуратно взял меня за плечи и направил к дому, не давая обернуться и закрывая телом от любопытных взглядов. А я, все также не оборачиваясь и скрывая лицо, бросила короткое:
— Милошу дозволено обращаться ко мне кратко.
На последнем слове голос у меня неприятно треснул, как стекло в бокале, крепко сжатом драконьей лапой.
Милош провел меня тернистыми переходами Гнезда в самый край лечебного флигеля. Скорее всего, раньше второй флигель служил домом для садовника и уличных работников, но я не глядя отписала его лекарям. В военных условиях, лекари были Леяшу нужнее садовников.
Мы проскочили первый этаж, где содержали тяжело раненных, и он сразу провел меня в личный кабинет, соединявший собой две комнаты и зельеварную. Еще одна находилась в подвале, но туда Милош спускался реже, чем хотел. Слишком много на него дел навалилось.
— Сюда, — сказал тихо.
Усадил меня в кресло и осторожно присел на корточки рядом, заглядывая мне в лицо снизу вверх.
Мне было так плохо, что я не чувствовала даже стыда. Предвестие приступа было еще вчера вечером, спровоцированное красавицей, а сейчас, наконец, накрыло. Весь ужас заключался в том, что во время приступа я становлюсь невыносима. Ною, ною и еще раз ною. Из всех живых представителей фауны меня терпел только мой психотерапевт, да и тот за бешеные деньги. Так бы, наверное, убил. Зашлепал бы насмерть своим модным айпадиком последней модели.
Милош взял меня за руки, с сочувствием заглядывая в лицо.
— Я дам лекарство, Эйвери. Выпей залпом, оно горькое. Рецептура отличная, а вот со вкусом пока не работал.
— Горькое, — повторила я послушно.
Слезы хлынули дождем, и Милош беспомощно заметался по кабинету.
— Только приляг потом хоть на час, иначе уснешь стоя или вообще в обморок упадешь.
Наконец, сунул мне в руки прохладный горшочек, и я, как опытный алкаш, опрокинула его в горло. Состояние у меня было такое, что я бы и бутылку водки, наверное, выпила.
Полынная горечь разлилась на языке.
— Не плачь из-за него. Смерть приходит к каждому из драконов, как бы ни был он силен.
Кажется, Милош решил, что я плачу из-за смерти генерала. Но я пять лет изучала природу собственного стресса и точно знала, что нет. Не-за Аша я реву. Из-за всего. Боль, скапливающаяся с той секунды, как Дареш протянул мне личинку и заканчивая вчерашней ночью, когда Аш прямо назвал меня убийцей своей семьи.
Не захотел даже выслушать.
Это означало только одно: его устраивала версия, в которой я была виновной. Он не хотел знать правду, которую требовал от меня. Он эту правду уже давно себе придумал. Уж не знаю, как Фирре обманула его на допросе. Ей наверняка помог канцлер, но только бог знает, как именно.
Остаточная горечь лекарства прокатилась по горлу. Зато полегчало почти сразу.