Было холодно и сыро, и темно, как в бочке, голова раскалывалась от нудной мелкой боли, а что чувствовала моя спина от крестца до атланта, не может пересказать ни один учебник анатомии. Потому что нелитературно.
Так вот какие темницы у драконов. Страшные.
— Паучок, — позвала я тихо.
В горле пересохло так, что, кажется, даже слюны не осталось. Решив не тратить голос впустую, тут же замолчала. Паучок был тут, лежал у меня на груди, мягко пульсируя и словно отдаваясь вибрацией в теле. С ним было теплее. И не так страшно.
Я закрыла глаза, проваливаясь в очередной то ли сон, то ли обморок. Под веками текли воды странной чудесной реки, на который клонились серебристые ивы, в траве вспыхивали изумрудные огоньки, звучали веселые голоса птиц…
В следующий раз открыла глаза, среагировав на лязг в темном углу камеры, повернула голову и тут же зажмурилась. Даже свечной огонек вызывал болезненную резь в веках.
— Покайся, дочь моя, — ласково донеслось из полутьмы.
— Принес теплого молока и свежего хлеба. Когда поведаешь пророчество Арахны, то напьешься вдоволь, и выспишься на мягкой перине.
Малодушно зажмурилась. Я сделала самую страшную ставку на своем веку, поставив на кон свою жизнь, и, похоже, проиграла. Она сгнобят меня здесь. У этого тела не хватит ресурса дожать императора.
Несколько секунд смотрела из темноты на манящий стакан молока, согреваясь одним только запахом хлеба и сливок, а потом отвернулась. Меня мучила совесть. Лиоль был прав. Пророчество важно для страны. Чьи-то жизни были в моих руках, и я не имела права забирать их с собой в могилу. А то, похоже, эти жизни для императора дешевле возможности меня прикончить.
Я снова повернулась к храмовнику, когда кто-то совершенно отчетливо приказал мне:
Голос звучал прямо у меня в голове, и я с недоумением уставилась в темноту, словно пытаясь обнаружить своего собеседника. Всматривалась так долго, что ушли и храмовник, и стакан молока, и хлебный запах. Поочередно перебрав все версии, я остановилась на той, в которой у меня начались галлюцинации от голода. В очередной обморок я отправилась почти с облегчением.
Сны снились путанные и тревожные. Меня тормошили, звали, рычали, угрожали какой-то феерической фигней вроде уничтожения моего любимого монастыря. Да я отродясь в монастыре не бывала! Хотя нет, бывала. Тоже в рамках одной из конференций. Весь наш совет, сияющий акульими улыбками, засняли на телевидении в платочках и со свечками под тоскливыми монастырскими стенами.
В себя я пришла от боли и… рычания над ухом.
— Да замолчите, наконец, — вырвалось у меня.
Голос звучал хрипло и простужено, но он звучал, хотя еще миг назад я была уверена, что даже шепот мне не по силам. Перед глазами вспылили несколько озабоченных лиц, среди которых я узнала Дареша и Лиоля.