Она явственно вспомнила, как начинались депрессии Мананы: ее мать забивалась в дальний уголок спальни, между кроватью и сентиментальным японским торшером, и говорила именно это: «Я чувствую, что должно случиться что-то плохое». Ольге вдруг стало страшно — точно так же, как в этом ее ледяном сне.
— Ничего не случится, кара. Ведь я же с тобой.
— Обними меня, — жалобно попросила Ольга.
Его не пришлось просить дважды: он крепко прижал Ольгу к себе, и, защищенная его руками, его грудью, его подбородком, Ольга начала медленно приходить в себя. Конечно же, пока Марк с ней — ничего не случится. Как она могла даже в мыслях пытаться флиртовать с его братом? Вот он, рядом, ее муж, который никогда не предаст и никогда не оставит…
— Ты не оставишь меня?
— Как ты могла такое подумать? Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Тебе нужно просто успокоиться, отдохнуть, поспать… Я всегда говорил, что эти переводы не доведут тебя до добра.
— А при чем здесь переводы?
— Ты тратишь на них много сил. И вообще…
— Не нравится мне этот твой божок Сесар Вальехо. Мрачная личность. От таких откровений у кого угодно крыша поедет. А не то что…
У кого угодно крыша поедет, а не то что у тебя. Вот что хотел сказать Марк. Ты — даже не тема для разговоров. Когда-то, в самом начале их отношений, она рассказала ему о Манане, она не хотела, чтобы он узнал эту затянувшуюся хрупким ледком покоя страшную тайну от кого-то другого. От кого-то, кто бросит вскользь, за теннисной партией, постукивая по пятке ракеткой «Адидас»: «А ты знаешь, Марик, что мать твоей жены была сумасшедшей и покончила с собой?»
И он оказался на высоте, он все воспринял спокойно. Никогда больше они не возвращались к этому разговору, но, оказывается, Марк не забыл его. И все два с половиной года семейной идиллии он следил за собой. Он следил, чтобы с его губ не сорвалась фраза, подобная этой.
Нет, Ольга не давала ему никаких поводов, она никогда не впадала в депрессию, она была на редкость спокойным, здравомыслящим человеком. Но теперь, стоило ей только хоть немного выйти из себя, как он сразу же усомнился в ней. Отчаяние накрыло ее с головой. Нет, нельзя давать ему волю, этому отчаянию, — нужно успокоиться самой и успокоить Марка.
— Ты несправедлив, Марк. Это очень хороший поэт, — тихо сказала Ольга.
— Да ради бога! Пусть он будет самым лучшим поэтом… Но если это касается моей жены… Если это касается ее душевного равновесия…
— Я вполне уравновешенный человек.
Он с сомнением посмотрел на нее.
— Конечно.
