Год 3 от основания храма. Месяц десятый, Гефестион — богу-кузнецу посвященный. В октябре 1173 года до нашей эры, когда яркое солнце проникало сквозь тусклые ставни. Я хотел просто лежать и не делать ничего. Однако природа подстегнула меня встать: голова моя уткнулась в подушку, словно прилипла к ней, а руки и ноги стали тяжелыми....
Они делают меня беднее водоноса, и мне скоро уже не на что будет собрать армию! Пока бог Хапи благоволит нам, и разлив умерен. Хвала ему! А что случится, если страну поразит голод? Сколько лет не разливался Нил при царе Мернептахе? Три года?
— Четыре, о Господин Неба, — посмел ответить чати.
— Если такой голод повторится снова, нам конец! — ледяным тоном произнес фараон. — Мой бог-отец, Сеннахт, да будет добрым его посмертие, смирил смуту в стране и принес мир. Но смута может повториться, а казна будет пуста.
— Такова воля богов, — прошептал Та.
— Наверное, — невесело усмехнулся фараон. — Раз у меня такие слуги. Последний караван шел в Фивы! В Фивы, понимаешь ты! Это город, где правит не мой наместник, а великий жрец Амона. И именно его жителей перебили проклятые хапиру! Что стоит Рамсеснахту заявить на ступенях храма, что царь стал слаб и не может защитить своих людей! А если вдруг умрет священный бык Апис? Нет знамения хуже! Ведь это значит, что Великий Дом стал неугоден богам.
— Мы покараем налетчиков! — произнес Та, но царь не стал даже орать на него, просто посмотрел-ка на полоумного.
Ни о каком большом походе сейчас и речи быть не могло. И куда? За Иордан? Нет лучше способа потратить последнее, чем гоняясь за пастухами по пустыне.
— Страх наказания лишил тебя разума, Та, — устало произнес Рамзес. — Говорить с тобой сегодня невозможно.
— Я готов передать свой пост тому, на кого укажет мой господин, — твердо ответил Та. — Я скорблю, что не оправдал его надежд. Прошу только не повергать меня позору и отпустить в имение. Я не покину его до конца жизни.
— Ну уж не-ет, — медленно покачал головой Рамзес.
— Тогда нам нужно договариваться, — упрямо взглянул на своего царя Та.
— Ну так иди и договаривайся, проклятый дурак! — заорал Рамзес.
