Воду монетами, спрятанными под полы учителя-католика, Евгений Степанович бросал в реку, надеясь, что они не пропадут и помогут его тайной церемонии. В этом эпизоде, как в истории Лжедевушки, он демонстрирует свое искушение — отступление от православия ради ближнего. Пролог предвещает заговор последних Романовых, где каждый шаг обречен на подрыв царской власти....
Обещаю, что я не буду никому мстить, подавать в суд на вас, на врача, на отделение и так далее. Но знать правду я хочу. Ваша очередь. — Все это время Максим неотрывно сверлил Олечку взглядом, так что деваться ей было некуда.
— Да не знаю я ничего! Честное слово, не знаю! — В голосе медсестры звучали противные плаксивые нотки. — Мы когда прибежали, она уже мертвая была.
— Так. Кто мы и что значит прибежали? Почему вам понадобилось бежать?
— Мы — это я и Павел Генрихович. Это врач дежурный, — заливаясь румянцем от ушей до пяток, пояснила Олечка.
— Хорошо. А почему бежали? — не ослабевая хватки, спросил Максим.
— Ну, сигнал вызова прозвучал, мы и побежали.
— Не сходится. Если бабушка лежала в палате одна и сама нажала кнопку вызова, вы не могли не успеть. Простая логика. Так что же произошло?
— Мы правда бежали, — пряча глаза, уверяла Олечка. — Как только услышали, сразу и побежали.
— Значит, услышали не сразу, — заключил Максим. — Потому что на посту вас не было, а были вы с Павлом Генриховичем… в ординаторской, — догадался он, а затем догадался, чем занимались Павел Генрихович и Олечка в ординаторской той самой ночью.
— Да вы на что тут намекаете? Какое вы имеете право! — встрепенулась Олечка, но Максим не дал ей перейти в наступление.
— На вашу связь с дежурным врачом. Но это не мое дело. Развлекайтесь как хотите.
Было видно, что Олю это разговор тяготит и пугает, но деваться девушке было некуда.
— Не помню, через пять.
— А точнее?
— Может, через десять или пятнадцать, — пискнула Оля и с ужасом взглянула на Максима.
Максиму потребовалось нечеловеческое усилие воли, чтобы не врезать девушке по хорошенькой мордашке. Но бить женщин он был не приучен, к тому же такой поступок, кроме угрызений совести и стыда, ничего бы не дал.
— Что вы увидели в палате?
— Ваша бабушка не шевелилась, а лежала, как-то выгнувшись, глядя перед собой. Павел Генрихович тут же принялся ее реанимировать, а я побежала за аппаратурой и препаратами, но было уже поздно.
Выругаться Максим себе тоже не позволил, хотя и очень хотелось.
