Одна половинка рвалась прочь из мрачных подземелий. Другой хотелось потрогать, прикоснуться, увидеть эти древние призрачные тени, преследовавшие меня все детство, заставлявшие меня скрываться от света на нескончаемых дневных сеансах.
«Боже! – воскликнул я про себя. – Не уходите! Чейни! Фэрбенкс! Человек в этой чертовой железной маске! Подводный капитан Немо! Д’Артаньян! Подождите меня! Я вернусь. Вернусь, если останусь жив! До скорого!»
Все это – лишь испуганный и отчаянный лепет, внезапно накатившая волна любви и страха, погасившая мое глупое бормотание.
«Не заглядывайся на красоток, – сказал я себе. – Помни о мраке. Беги. И ради бога, не останавливайся!»
Мы в панике бежали, быстрее и быстрее, подстегиваемые эхом собственных шагов. Хором крича, единой массой мы промчались последние ярдов тридцать, и наконец я и слепой Генри вслед за Крамли, размахивавшим, как обезумевшая макака, своим фонариком, врезались в последнюю дверь.
– Господи! Если она заперта…
Мы ухватились за дверную ручку.
Я похолодел, вспомнив старые фильмы. Дверь со скрипом открывается: Нью-Йорк затоплен, соленые волны над ним затягивают тебя туда, в глубину. Дверь со скрипом открывается, и адский огонь испепеляет тебя, превращая в мумифицированные останки. Дверь со скрипом открывается, монстры из будущего хватают тебя своими ядерными когтистыми лапами и швыряют в бездонный колодец. И ты с криком падаешь в вечность.
«Гуанахуато? Здесь?! – подумал я. – Не может быть!»
Я толкнул дверь. Она отворилась, совершенно бесшумно повернувшись на смазанных петлях.
На мгновение мы испытали шок.
Мы вошли, открыв рот от удивления, и захлопнули за собой дверь.
Мы огляделись вокруг.
Рядом стояло большое кресло.
И пустой письменный стол.
С белым телефоном посередине.
– Где мы? – спросил Крамли.
– Судя по его дыханию, наш малыш знает, где мы, – заметил Генри.
Луч от фонаря Крамли запрыгал по комнате.
– Пресвятая Дева Богородица, Цезарь и Христос, – вздохнул я.
Кресло Мэнни Либера.
Телефон Мэнни Либера.
Кабинет Мэнни Либера.
Я обернулся и увидел зеркало, прятавшее ныне невидимую дверь.
Полупьяный от истощения, я уставился на свое отражение в этом холодном стекле.
Двадцать шестой год.