Пока мы ехали на запад по пустынному бульвару, где вокруг не виднелось даже тени другой машины, Генри пересказывал все, что было с нами под землей, под стеной и снаружи. Было даже приятно слушать о нашем стремительном бегстве из уст слепого, который яростно кивал головой, с шумом втягивал носом воздух и рисовал на ветру черными пальцами: вот здесь был Крамли, здесь он сам, дальше я, а позади чудовище. Или как нечто за дверями гробницы, словно тесто, наползает, запечатывая нам выход. Бред! Но Генри рассказывал так, что нас дрожь пробрала, и мы закрыли все окна. Не помогло: ведь у машины не было крыши.
– Вот почему, – заявил Генри, снимая в финале свои темные очки, – мы призвали на помощь вас, безумная леди из Вениса.
Констанция нервно взглянула в зеркало заднего вида.
– Черт, мы едем слишком медленно!
И она пришпорила машину. Наши головы откинулись назад.
Крамли отпер входную дверь своего дома.
– О’кей. Располагайтесь! – проворчал он. – Который час?
– Поздно, – сказал Генри. – Жасмин благоухает так, что голова идет кругом.
– Правда? – крикнул Крамли.
– Нет, но звучит неплохо. – Генри улыбнулся невидимым зрителям. – Сходи за пивком.
Крамли раздал всем по пиву.
– Неплохо было бы добавить туда джина, – сказала Констанция. – Черт! Да там уже есть джин!
Я включил проектор в розетку, заправил пленку Роя Холдстрома, и мы выключили свет.
– Ну что? – Я щелкнул включателем проектора. – Начинаем.
На стене в доме Крамли замелькали картинки. Из того, что можно назвать фильмом, там было всего каких-то тридцать секунд, да и то довольно сумбурных, будто Рой снял анимацию со своей скульптурой всего за несколько часов, а не потратил на съемки несколько дней, как обычно: придать фигуре позу, сделать снимок, затем передвинуть бюст и снять еще кадр, потом еще один и так далее.
– Боже святый! – прошептал Крамли.
Мы все сидели и смотрели, открыв рот, на существо, скакавшее по стене.
Это была копия Человека-чудовища, тот самый тип из «Браун-дерби».
– Не могу на это смотреть, – сказала Констанция.
И все-таки она смотрела.
Я украдкой бросил взгляд на Крамли и почувствовал себя снова как в детстве, когда мы с братом сидели в темном кинозале, а на экране появлялся Призрак Оперы, или Горбун из собора Парижской Богоматери, или Летучая Мышь.
