Однако сейчас, следуя между ним и его отроками от причалов и складов на Олегову гору, Малуша чувствовала себя непривычно важной. Ее провожают отроки, будто… княгиню.
Всю дорогу Малуша невольно мечтала, будто княгиня – она сама: это она в богатом и ярком греческом платье выходит из церкви, народ радостно кричит, а она повелевает даже не словом – взглядом, легким движением руки! И бояре, и младшие воеводы тоже склоняются перед ней… и тогда ее уже будут звать полным именем – Мальфрид.
На широком княжеском дворе упражнялись с два десятка гридей: слышался топот, крики, звуки ударов по дереву. Князь Святослав еще не вернулся из полюдья, и гридей в Киеве оставалось мало. Одна Малуша не посмела бы войти туда, но Вальга уверенно шел впереди, перебрасываясь словом то с одним, то с другим. Его здесь любили: его отец, Асмунд, с давних пор был кормильцем Святослава, а теперь оставался сотским ближней дружины. Сквозь чащу скачущих тел Вальга провел Малушу к избе, где жила со своими служанками молодая княгиня. Вдруг Малуша вспомнила: эта изба называется Малфридиной. Она всегда это знала и не видела ничего особенного, но тут вдруг задумалась: почему? И взглянула на просторную, довольно старую избу с новым любопытством. Здесь жила ее бабка – в то время, пока была киевской княгиней? Теперь это показалось важно.
На крыльцо в ответ на стук вышла старая служанка Горяны – ляхиня по имени Блажена. Вальгу она не хотела пускать, хмурясь и твердя, что княгиня нездорова. Тогда Малуша вышла вперед из-за его спины.
– Княгиня приказала мне повидать родственницу мою, молодую княгиню! – объявила она, вздернув голову и всем видом показывая: не тебе, челядинке, преграждать мне дорогу.
– Ну, войди, – смерив девушку взглядом, Блажена все ж попятилась с порога.
Малуша сделала шаг вперед… и ощутила, как ладонь оставшегося за спиной Вальги отвешивает ей легкий подбадривающий шлепок. Она хотела обернуться и крикнуть что-нибудь вроде «Ты дурной?», но сжала губы и смолчала. Пожалуй, это была похвала и попытка подбодрить.
Однако в избу Малуша вошла с пылающими щеками и, кланяясь молодой княгине, не сразу справилась с собой и сообразила, что сказать. Горяна лежала в постели, на белом льне резко выделялись ее черные косы. Лицом Горяна была некрасива: слишком острые черты, смуглая кожа и неровные зубы портили ее. В пору цветущей юности она, уверенная и полная воодушевления, была хороша без красоты и влекла к себе внутренней силой, но сейчас, одолеваемая бедами и нездоровьем, почти пала духом и погасла. Малуше даже стало ее жаль. Вдруг подумалось: не переживет она родов. Соловьица как-то говорила, что, если женщина ждет в тоске – непременно умрет.