Уныло выглядела княжий двор, когда Унемыслов самокемпияла под широким платком бурой шерсти с служанкой по улице. Лунный свет отражался на лужах, будто придавая дороге скользкость, как лед. Жители желали бы скоро белого хода Мокоши, чтобы не было так темно ночью и серо днем....
Он понимал стремление Эльги строить державу по примеру тех, где владыка богатеет за счет мирного управления своими землями, а не ежегодных походов за добычей. Того же хотели многие знатные русы, пустившие корни на землях славян, и родовая славянская знать. Но на этом пути ждали иные сражения – за достойное место среди христианских престолов.
Эльга села и перевела дух.
– Нет, – ответила она, помолчав. – У меня нет в посмертии иного пути… ты знаешь.
В словах ее звучало и напоминание, и невольный оттенок обвинения.
– Я ни о чем не жалею! – Он улыбнулся, глядя на нее снизу вверх. – Я сделал бы это снова… пусть там было бы три медведя… три десятка… змей с тремя головами!
Эльга попыталась оттолкнуть его – на них смотрели обе дочери Мистины, Величана, Малуша, Браня и две челядинки, замершие при виде такого чудного действа.
– А ты? – настойчиво спросил Мистина, не двинувшись с места.
Эльга опустила руки ему на плечи. Иной раз она и сама думала: что было бы, если бы она тогда, двадцать с лишним лет назад, смирилась и осталась в лесу? Как смирилась в свое время ее бабка Годонега и многие другие до нее. Не оскорбила бы чуров убийством волхва – хранителя рода, родила бы «медвежьего сына»… Потом вышла бы за Дивислава ловацкого… принесла ему семерых детей и спокойно ждала «ухода к дедам», зная, что в их звездных домах и для нее найдется местечко, пока не придет пора возвращаться… Жила бы, как все… Не знала бы Ингвара, Киева, не видала Царьграда… Все бури двух десятилетий миновали бы ее…
Своеволием она загубила себе посмертие на дереве рода, возможность возродиться в потомстве.
